Книжный каталог

Ануфриева М. Карниз

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Ануфриева М. Карниз Ануфриева М. Карниз 286 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ануфриева М. Лучшие поделки из природных материалов Ануфриева М. Лучшие поделки из природных материалов 103 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ануфриева М. Праздничный стол Ануфриева М. Праздничный стол 117 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ануфриева Л., Бекяшев К., Волосов М. и др. Международное право Учебник для бакалавров Ануфриева Л., Бекяшев К., Волосов М. и др. Международное право Учебник для бакалавров 476 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Мария Ануфриева Карниз Мария Ануфриева Карниз 199 р. litres.ru В магазин >>
Карниз Шатура Карниз Шатура "Флоренция-М" для композиции (шкаф+угловой) 297207 1900 р. techport.ru В магазин >>
Карниз Шатура Карниз Шатура "Марта-М Беж" угловой завершающий 297211 800 р. techport.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Карниз автора Ануфриева Мария Борисовна - RuLit - Страница 1

Читать онлайн "Карниз" автора Ануфриева Мария Борисовна - RuLit - Страница 1

© Ануфриева М., текст, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

В ней с детства как будто умещались две девочки: мечтательная тихоня с пухлой книжкой на острых коленках и бесшабашная пацанка с растрепанными косами, верховодившая окрестными сорванцами. Пятерки за домашние задания соседствовали с жирными двойками по поведению. Она поила кукол чаем, а потом неслась на улицу и вела малолетнюю банду войной на соседний двор. Когда выросла, девочки угомонились и лишь изредка, не утерпев, лезли в ее отношения с мужчинами, нашептывая: «Включай очаровательную глупышку – нет! – врубай стерву», и, надо сказать, редко ошибались. А уж когда она влюбилась, обе умолкли, такого не ожидали даже они. Ия оказалась женщиной с изюминкой.

Изюминки, если вдуматься, есть у всех. Над кем-то создатель задумался и просыпал целую пригоршню. У одного они легли в сердцевину, а сверху – толстый слой теста, и не скажешь, что внутри есть изюм. У другого лежат на поверхности, а откусишь – одно тесто.

«Мне так хотелось, чтоб люди хотели иначе. Вот незадача – попала сама под раздачу», – напевала под нос Ия слова из песни только входившей тогда в моду певицы Земфиры и смотрела на картинку с кошкой, пришпиленную иголкой к стене.

Кошка идет по краю серой покатой крыши. Мягко пружинят лапы, глаза прикрыты, зажмурены, будто от удовольствия, и не смотрят вниз. Под кошкой квадраты дворов, нити узких улиц, перекинутые крест-накрест ленты широких проспектов и крыши, крыши, крыши. Высоко забралась кошка, но крыша под ней изгибается или обрывается – этого уже не видать, картинка заканчивается волнистым краем. Замерла кошка на краю и словно трогает лапой тонкую иглу шпиля далекой крепости. То, что крепость называется Петропавловской, Ия сперва не знала. Она эту картинку еще в Новотитаровке из журнала выдрала.

Ия по-турецки сидела на письменном столе и в такт певице постукивала пальцами по учебнику «История философии». На его обложке были изображены элегантные французские интеллектуалы Камю и Сартр и широколобый, с волнистой бородой, мужик. Имя его, как сообщал учебник, Аристокл. Это за косую сажень в плечах к нему приклеилось греческое Platos.

Ноготь оставлял тоненькие следы полумесяцем на глянцевом лице Платона-Аристокла, но она не замечала, что портит учебник и широкий лоб ученого мужа, и все отбивала и отбивала такт: «Ромашки-и-и… Дурной мальчишка ушел, такая фишка, нелепый мальчишка». Нелепо переживать, когда уходят, тем более дурные, тем более мальчишки. Это она права.

Земфира ей определенно нравилась. В ночном эфире популярной городской радиостанции шла запись интервью, которое перемежалось песнями с ее первого, готовящегося к выходу альбома.

Разные имена бывают на свете. Вот певицу Земфирой назвали. Земфира-Зефира. Должно быть, не сладко жилось ей с таким именем, пока звездой не стала. Потом-то уже плевать. Готовое имя для сцены, цыганское будто, и выдумывать ничего не надо.

Ее наградили именем – Ия. Назвали бы хоть Ая или вот общеупотребительно: Оля…О-ля, О-ля. Много Оль хороших на свете встречается, а вот имя – пустышка, дырка от бублика.

Отец-то хотел назвать ее Лаума, но мама воспротивилась, мол, ведьмы только нам не хватало. Мама с рождения в Латвии жила и в языке, слава богу, разбиралась. Про ведьму, конечно, никто бы не вспомнил, но дразнили бы ее в школе: а) Вайкуле, б) лучше не думать. «Лаумой» называлась фабрика нижнего белья в родной Лиепае.

Может, имя этой фабрике и помогло выстоять тогда, когда почти все заводы в их городе остановились. И отцовский машиностроительный, и мамин завод детских колясок давно закрылись, а трусики и лифчики «Лаумы» до сих пор нарасхват.

Родители никогда не ссорились. Жили в согласии до тех пор, пока однажды не расстались навсегда. Но тогда до крушения страны, зацепившего и обрушившего их семью, крепость которой не прошла проверку безработицей, еще далеко было, поэтому назвали дочку компромиссно и даже немного под стать любимому городу – Ия. Впрочем, это не избавило ее от чертовинки в характере, как будто предугаданной не сумевшим настоять на своем родителем.

«Ия из Лиепаи», – так она порой и представлялась до сих пор, хотя где теперь Лиепая и где она… Но «Ия из Новотитаровки» звучало бы совсем погано.

Все ее существо восставало против этого чужого корявого названия, которое клеймом прописки в паспорте имело теперь к ней прямое отношение. Зато гражданка Российской Федерации. Сама сбежала от бабушки, к матери с отчимом на Кубань пожаловала, чтобы школу в России закончить. Они тогда дом новый отстроили и братиком ее наградили. Но не переплюнули оставшегося в Лиепае отца – тому молодая жена родила двух погодок.

Источник:

www.rulit.me

Рецензия на роман М Ануфриевой Карниз (Александр Котюсов)

Рецензия на роман М Ануфриевой Карниз

Мария Ануфриева. Карниз

Нет, я не перепутал книги. Пьесу «На дне» создал Максим Горький. Мария Ануфриева написала роман «Карниз». О другом времени, других людях. Пожалуй, даже о другой стране. Хотя все о той же одинокой России, в которой живут люди, не нужные никому, кроме самих себя, а порою не нужные и себе. Целый век разделяет два произведения, а все же тянется ниточка, пытаясь связать такие разные миры. С карниза до дна недалеко. Сделай один лишь шаг, и он станет последним. Примет очередную жертву серый петербургский колодец. Станут еще темнее сумерки в серых подворотнях.

И словно в подтверждение — питерская коммунальная квартира, место обитания героев «Карниза», дом 1905 года — «длинный ряд темных окон», «одна сторона — глухая стена, а по второй — двери закрытых комнат как зубья у гребенки», «второй этаж, под кухней арка, над аркой ванна, под ванной гнилой пол». Темная жижа в «вечно сыром, дымящемся, затхлом подвале», куда, по легенде, когда-то «сбросили тела профессора с женой, чем-то не угодивших новой власти в революционном Петрограде». И словно предостережение — вбитый в коридоре напротив входных дверей в потолок железный крюк. «Это чтобы вешаться было удобнее, когда уж совсем невмоготу».

Интерес подогревается слухами. «Говори обо мне плохо, говори обо мне хорошо, главное, говори обо мне», — учила меня много лет назад знакомая журналистка азам пиара и продвижения. «Книга про лесбиянок!» — шептали те, кто еще не читал «Карниз», но им рассказывали. И ждали, словно в дешевом хоум-видео для взрослых, клубнички, яркой, возбуждающей, сладкой… Роман оказался совсем о другом. Формально о тех, нетрадиционных, все правильно. Но только формально…

Главная героиня романа — Ия. Молодая, двадцати-с чем-то-летняя. Приехала в Петербург. Съемная квартира, «за стенкой алкаши, а рядом полчища тараканов». Работа… какая-то работа, о которой много и ничего. Безликий офисный планктон. Что-то делают, отчеты, планы, корпоративные встречи. В сердце трещина, в душе тоже. Зато есть мечта. Мечта полюбить его. «Белые брюки, рубашка в полоску, кожаная сумка на плече, ежик волос». И… какое-то время Ануфриева держит театральную паузу, кто же он такой? Папочка. Тридцатилетний, красивый, брутальный, за которым бегают все бабы, а он выбирает, он имеет право выбрать. Он?! Ну или она. По половым признакам — женщина, по внутреннему содержанию — мужчина.

Любовь оказывается взаимной, но сложной и трудной. «Я всех предупреждаю, что это кобель, и все равно не слушают. Бабы дуры, что я могу поделать», — разводит руками Муха, сводница. Ия переезжает к Папочке в ту самую коммуналку, ждет его вечерами, терпит его измены с другими женщинами, изменяет ему с женщиной и сама, но там ничего серьезного. Они ругаются, сходятся, расходятся, режут себе вены, машут кухонными ножами, живут своей непонятной большинству людей жизнью. Живут и понимают, что где-то у этой жизни будет конец. «Трещины были внутри у обоих». Трещины накладываются. Ануфриева накаляет обстановку, все ближе и ближе подводя героев к краю карниза. И вот кажется, что должна наступить развязка. Грустная, хмурая, мрачная, как заброшенный, старый питерский двор. Но тут словно кто-то протирает мутное стекло. Всегда хочется верить в лучшее. Женское начало начинает отвоевывать свои временно оставленные позиции. «Будут дети?» — неожиданно для самой себя спрашивает Ия гадалку. «Будет мужик — будут и дети», — уклончиво отвечает та. Что-то должно измениться, понимает читатель. Вот только пока есть помеха. «Дама пик между тобой и королем». Дама та — Папочка.

Об однополой любви в отечественной литературе откровенно писать не принято. И заслуга Ануфриевой в том, что делает она это исключительно корректно. Я бы даже сказал — целомудренно. В романе нет ни одной сцены плотской любви. Ищущий клубничку читатель, трясущейся рукой срывающий целлофановую упаковку с книги, будет разочарован. Ануфриева закрывает дверь перед любителями киношного «лесби». И в прямом, и переносном смысле. Чуть ли не единственная сцена этой самой любви отделена от зрителя (читателя) балконной дверью. И мы вместе с Ией и Мухой на том же балконе, курим, даже не пытаясь подсмотреть сквозь задернутую занавеску, ждем «пока затихнут стоны, доносившиеся из глубины квартиры через раскрытую форточку». Не надо подглядывать. Это личная жизнь, не топчите там грязными сапогами.

Ушедший год, пожалуй, выдался в современной отечественной литературе одним из самых депрессивных по содержанию. Убедиться в этом просто, достаточно положить перед собою книги прошлогодних финалистов «Русского Букера». Данихнов, Ганиева, Покровский, Снегирев, Яхина, Сенчин. Где-то в меньшей, где-то в большей степени, но книги их не дышат оптимизмом, добавляя в нашу не самую сладкую жизнь одну ложку дегтя за другой. И сперва хочется «Карниз» поставить в этот же ряд, но желание неожиданным образом исчезает по прочтении. «Карниз», как это ни странно звучит, роман удивительно жизнеутверждающий. Закрываешь последнюю станицу и ощущаешь, как же тебе хочется жить. Хочется любить, воспитывать детей, быть нужным кому-то, иметь родных, близких, знать, что есть люди, которым ты можешь позвонить в трудную минуту, чтобы излить собственную печаль. И пусть горечь, которой полна каждая страница книги, не пугает читателя. Ануфриева насыщает ей книгу осознанно, чтобы Ия поняла — радоваться нужно простому, тому, что в обычной жизни мы не замечаем и считаем обыденным. Большое видится на расстоянии. Счастье познается в горе. Волга впадает в Каспийское море. Истины банальны. Ну и что…

«Карниз» — о людях, живущих, казалось бы, достаточно полной жизнью, но в реальности выкинутых судьбой на пустынный берег. О людях, взгляды которых то и дело натыкаются «на железный крюк в прихожей возле входных дверей». Однополая любовь в романе лишь фон, на котором развиваются события, а вовсе не трюк для привлечения читательского внимания. Если бы автор в действительности хотела скандала и бурного общественного обсуждения в литературной и особенно окололитературной среде, первых мест в рейтингах продаж, — написала бы она не «Карниз» вовсе, а «Пятьдесят оттенков розового».

«Карниз» во многом феминистический роман о бесполой стране, в которой живут бесполые мужчины. Они и окружают Ию с самого детства. Конечно, у них есть все необходимые половые признаки. Вот только можно ли назвать их мужчинами? Примитивный «пацан с района» Рогатый. Спившийся моряк Люсьен, о существовании которого забыла семья. Кто-то совсем случайный, забредший к Мухе для удовлетворения своих потребностей. Гордо держащий себя гей, всерьез мечтающий о продолжении рода («Было бы хорошо завести лабрадора. Ну и ребенка, у меня хороший генофонд»). Арнольд Александрович, напыщенный учредитель фирмы, где работает Ия. Михаил, «худенький, сморщенный, как печеное яблоко, мужичок с вечно слезящимися глазами», оставивший после себя «несколько сотен флаконов от аптечной настойки боярышника». И в довершение всего ОН, компьютерщик, любовь главной героини, любовь казалось, что настоящая, долго длящаяся, но исчезнувшая вслед за выкидышем и родившимся его безразличием. М. Ануфриева так ни разу и не называет имени этого мужчины, претендовавшего на то, чтобы коренным образом изменить жизнь героини. Нет у него имени. Не заслужил. Бесполый, безымянный мужчина.

Нет, не паноптикум — это самые обычные люди. Мужики, мужчины, мальчики… мы видим их каждый день. На улицах, в метро, магазинах, офисах. Они живут рядом с нами, они живут рядом с Ией. Живут в нашей стране, так похожей на коммунальную квартиру-расческу, в которой постоянно меняются жильцы. Ты смотришь на них, считываешь эти образы со страниц романа и будто бы начинаешь понимать, откуда и из-за чего в эту жизнь приходят Папочки и почему их любят Ии.

И все же счастье тоненькими ростками пробивается сквозь этот сумеречный мир, балансирующий на карнизе и рискующий упасть на дно. Быть кому-то нужным необходимо, иначе теряется смысл, рвется нить существования человека на земле. Ради чего жить? Ответ прост. Люди не могут жить в одиночестве. Дети — спасение от него. Отваливается старая кора с растущего дерева, слезает шагреневая кожа. Уходят из жизни Ии случайные попутчики. Ей открывается иной, новый мир, мир «загадочных людей — гетеросексуалов». Обретается смысл. А еще неожиданно открывается мир женщин. Женщин, ожидающих появления ребенка. Женщин с таинственными и торжественными лицами. С иными лицами. Ия словно прорывается сквозь тяжелое и невыносимое существование, чтобы наконец-то найти простое человеческое счастье, по-женски банальное, но такое понятное — любящий муж и сын. Семья, о которой она, наверное, мечтала всегда, вот только поняла это не сразу. Вначале две тонкие полоски на тесте, а несколькими месяцами позже «черно-белое изображение монитора, выведенное на большой настенный экран… живой океан, как на планете Солярис, в волнах которого качалось свернувшееся калачиком существо только что установленного пола». И ей хочется все чаще и чаще повторять, мечтая, — «мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик…» Одно плохо, питерские ливни смывают не только попутчиков, но и настоящих друзей.

«…Подноси вина! Пить будим, гулять будим, смерть пришла — помирать будим!» — улыбается герой Максима Горького, сидя на нарах в подвале ночлежки. Вот только некому выпить в старой коммунальной квартире-расческе. Больше нет в ней жильцов, ни одного. Одни просто ушли, другие ушли из жизни. Долго ли… просто шагнуть. И только Папочка ходит по длинному темному коридору, «боясь поднять голову к железному крюку возле входных дверей и прислушиваясь к шорохам в тишине опустевшего дома». А может, это уже и не Папочка вовсе, а его тень. И тени других жильцов коммуналки. Бывшие, настоящие, будущие. «Тени, оставшиеся в черте, в петле, в чертоге своего возведенного на болотах города по собственной воле, не в силах расстаться с его завораживающей, ядовитой красотой, медленно втекающей в душу и обращающей ее в тень».

Занавес. Роман прочитан. Тех, кто сделали последний свой шаг с карниза, увозит «гудящая сиреной детская машинка». Она несется по городу, вырастает в размерах. То ли во сне, то ли наяву. Тем, кто внутри, уже не помочь. Но остались другие, живущие. Их больше, их можно спасти. Отвести от карниза. Не дать оказаться на дне.

Источник:

www.proza.ru

Российская литературная премия Национальный бестселлер - Марина Ануфриева Карниз

новый сезон стартует 9 января 2018 Наташа Романова

Марина Ануфриева "Карниз"

В КОММУНАЛЬНОЙ БЫТОВУХЕ ЖИЛИ-БЫЛИ ДВЕ ЛЕСБУХИ

Внешне схема как бы проще простого: семейно-коммунальный роман. Двое живут в гражданском браке в коммуналке на Петроградке. «Он» любит выпить с друзьями, грубоват, в подпитии склонен к буйству и патологической ревности, работает охранником. «Она» – тоже простая, но не лишенная шарма карьеристка, на работе деловая, волевая, гибкая, компетентная и пользующаяся уважением коллег, но дома, перед «ним», склонная к позиции жертвы, нежная, уступчивая, мягкая и любящая. Семейные разборки, ссоры, заканчивающиеся миром и обострением любовных чувств, подозрения в неверности, истерики, измены назло второй половине и снова – поцелуи, объятья, нежные чувства. Откроешь книгу – чисто чтиво для недалеких домохозяек, бывших двоечниц, не отягощенных лишними нейронными связями, кроме сексуально-кухонных. Типа про то, как по ходу пьесы одна тетя то уходит от одного слесаря к другому токарю, то возвращается. Но это только на первый взгляд. Все не так просто, так как «он», которого героиня называет нежно «Папочка» – никакой не он, а она. То есть семья на самом деле лесбийская, а так в принципе все то же самое, о чем сказано выше: разницы нет никакой. Бытовуха, коммуналка, пьянки «папочки», грубые, нечистые на руку собутыльники («бучи»), загулы на сторону нежной «фемины», все чаще обращающей свои взоры, а, главное, грудь, в сторону мужчин.

Надо сказать, что до встречи с Папочкой эта «фемина» вела образ жизни довольно блядский, фиксируя свои половые сношения с мужчинами (в количестве 70 штук) в специальный блокнотик. Но все, как говорится, было «не то». А с Папочкой – то. И вот оказалось, что и с Папочкой тоже «не то» – то ли он ей надоел своим алкоголизмом, ревностью и поножовщиной, то ли на первый взгляд идейно убежденная в выборе ориентации «фемина» на деле оказалась обыкновенной «овуляшкой», но тематические идеалы она предает: заводит пошлый, но бурный роман с каким-то уродом с работы и мечтает «залететь». Мечта сбылась, но не осуществилась, ибо происходит выкидыш, сопровождаемый психотравмой, усугубляющейся ретированием любовника. Но страсти кипят, вновь возникает все простивший Папочка, а потом еще один мужик, замужество, беременность и, наконец, роды. Теперь Папочка в канве повествования в этом социально правильном хэппи-энде явно лишний, все свои функции он уже исчерпал, и неизвестно, куда его девать. Поэтому автор решительно его убивает в прямом смысле слова – руками агрессивного и нетолерантного к секс-меньшинствам быдла - бейсбольной битой. Книга в назидание всем заканчивается слащавой идиллической семейной сценой «мама-папа-ребенок» и окончательной победой традиционных семейных ценностей над всякими Содомами и Гоморрами, так как все эти противоестественные страсти не могут привести к рождению ребенка и к реализации в женщине единственно правильной ее сущности – материнской.

Если бы не пошлейшее, но зато социально востребованное завершение истории, не обилие акушерско-гинекологических подробностей и банальных откровений о беременности и родах, призванное, очевидно, актуализировать женское начало этой книги, она бы имела право претендовать на интерес, потому что отклонение точки сборки от традиционной и общепринятой всегда будоражит внимание и заостряет проблему с неожиданной стороны. Всем хочется узнать больше о закрытых сообществах, о замкнутых коммьюнити и получить информацию не от стороннего наблюдателя, а изнутри. Особенно это касается читателей в условиях, когда наше общество на глазах становится все более нетерпимым и агрессивным к любого рода маргиналам, меньшинствам и «отклонениям». Но автор обманывает наши ожидания в угоду оголтело внедряемому, как некой спасительной новости для человечества, тренду о «традиционных ценностях» и "скрепах".

Это никогда даром не проходит: приходится платить тут же, не отходя от кассы, разменной мелкой монетой под названием пафос и пошлость:

«А потом мы будем бежать с тобой по маковому полю, раскинув руки и смеясь, мама и сын. Только ты и я. Я видела, именно так на картинах бегут счастливые люди, смеются и смотрят в небо. Ты будешь подпрыгивать и мять красные маки, а я смотреть тебе под ноги, чтобы ты не упал».

«Прожить жизнь по-другому», как мечталось героине в начале книги, не вышло. Вместо этого в итоге получилось как раз то, чего она в юности так сторонилась, разглядывая пассажиров в метро: «Быть вот такой теткой с толстыми, мясистыми коленками, на которых стоит необъятных размеров сумка, а из нее выглядывает оранжевая кабина пластмассового трактора».

© 2018 - Премия "Национальный бестселлер"

Все права защищены.

Российская национальная премия "Национальный бестселлер" - 2017

Источник:

www.natsbest.ru

Мария Ануфриева - Карниз - чтение книги онлайн

Ануфриева М. Карниз

отчетливо не хватало доминанты, которая торжествующе возвысилась бы над прочим изобилием.

– Ананас! – в один голос возопили Ия и Папочка.

Собака воззрилась на них осоловевшими глазами и обреченно икнула.

– Ворюга! – погрозил ей кулаком Папочка. – Ты сожрала сворованный ананас, который купили на наши налоги!

Норма приподняла голову и тут же опустила – кивнула, словно просила прощения за слуг народа, Понтия и за самое себя как главное звено греховной цепочки жадности и чревоугодия.

– Хорошо, что коньяк не выпила. Помнишь, она вылакала все из твоей рюмки.

Норма снова зарычала, а Папочка театральным жестом поднял со стола лежащий на боку пустой бокал шампанского.

Через несколько дней Понтия уволили из ресторана. Оказалось, что диковинные ананасы со вкусом кокоса поступили в город в количестве трех штук по линии сотрудничества с министерством сельского хозяйства одной из южных стран. Этот экспериментальный сорт вывели совсем недавно, он уже получил несколько премий на международных выставках, а потому ввиду малого распространения стоил баснословно дорого.

Ананасы должны были венчать столики руководителя профильного комитета и двух его замов. В поисках пропавшего гиганта руководство ресторана перевернуло все вверх дном.

Черную икру Понтию бы еще простили…

Начался новый год. Воздушный замок дал трещину, но устоял. Дзюдоистка вспоминалась как шутка в связи с мощной шеей и испорченным свитером.

Ссоры со временем вернулись, но Папочка и Ия стали совсем уж родными. Казалось, что ссоришься со своей рукой или ногой. Можно, конечно, обидеться на ногу, которая ноет к смене погоды, но ведь без нее во стократ хуже.

Впрочем, бывали и эксцессы, которые зависели от суммы каких-то внутренних Папочкиных амплитуд, неприятностей на работе, размолвок с Ией и общего недовольства жизнью. В нем словно сидела заноза, которая время от времени начинала гноиться, и, если не спиртовать ранку, не заливать ее, не запивать, начнется абсцесс.

– Я не могу дать тебе семью, детей, будущее. И еще мне постоянно снится мать. Стоит в дверях и смотрит на меня.

Ия гладила Папочку по голове и отводила глаза. Она ненавидела фразу «не знаю, что и сказать», потому что всегда можно найти слова для человека, который в них нуждается. Но сказать ей было нечего.

Почти у каждого человека есть корневая система: мать, отец, бабушки, дедушки, братья, сестры… Если нет кого-то из основных ответвлений этого корня, хоть в усеченном виде, но он продолжает существовать. Иногда роль и функцию отсутствующего члена семьи берут на себя оставшиеся. Семьи могут быть разными по составу, но все-таки они – семьи.

Еще есть дяди и тети – родные, двоюродные, троюродные, которых вы, может, никогда и не видели. Но они где-то есть: улыбаются с черно-белых фото, шлют открытки раз в год из города, который с трудом можно найти на карте. Вы приглашаете друг друга в гости и знаете, что никогда не поедете, потому что не найдете, о чем говорить при встрече. Но они есть.

У Папочки не было корневой системы. А может, и была где-то, хоть один маленький корешок, но он об этом не знал.

На фотокарточках, хранившихся в шкафу рядом с грамотами за давние спортивные достижения, Ия видела только двух женщин. Бабушку и мать. Об отце Папочка никогда не слышал, как и о возможной другой родне.

Говорил, что бабушка похожа на Вассу Железнову. Она рано умерла, не оставив в его памяти воспоминаний, а образ властной, сильной женщины, скорее всего, был взят из тех же фотокарточек.

Мать была полной противоположностью Вассе. Куколка Барби из шестидесятых годов. Складная фигурка, светлые волосы, уложенные в модную тогда прическу «бабетта», большие карие глаза. Она была красива и похожа на Бриджит Бардо, только вместо гордости и достоинства в глазах стояло униженное извинение.

– Мама Зина была женщиной, которая ищет любовь, – говорил про нее Папочка.

Заморские Бригитты ищут свою любовь на Лазурном берегу, среди пальм, белых яхт и красных ковровых дорожек. И находят – белозубую, галантную, романтичную. Мама Зина жила на правом Невском берегу, но тоже искала любовь среди пальм и красных ковровых дорожек. Только вместо белых яхт – белые скатерти.

Она работала официанткой в ресторане. Любовь находила транзитную, командировочную, бурную, но скоротечную, всегда как будто из-под полы.

Когда появилась дочка, мама Зина перебралась на островную Петроградку в двенадцатиметровую комнатку в коммуналке на Большой Пушкарской. Она выписала из деревни Вассу и продолжила поиски любви, которые еще казались ей временными. Когда ей стукнуло сорок, стало понятно, что поиски эти – единственное постоянство в ее жизни. Мама Зина запила.

Васса вскоре умерла. Единственной ее мечтой было вернуться на родину, в деревню под Псков. В городе она так и не прижилась и мирилась с каменными громадами домов ради внучки. Вернуться она не успела. Похоронили ее тоже в городе. На каком кладбище, Папочка не знал. Мама Зина туда не ходила.

Вместо Вассы появилась нянька. Мама Зина платила ей своими чаевыми и называла «гувернеркой». Нянька была доброй, заплетала по утрам косички и отводила в школу.

Косички Папочка запомнил на всю жизнь. Наверное, они были самым светлым воспоминанием о детстве.

Как-то Ия с Папочкой сидели в парке на скамье. Норма бегала рядом. К ним подсела женщина с дочкой. Пока девочка ковыряла лопаткой газон и играла с собакой, женщина приглядывалась к ним, а потом, разговорившись, обронила:

– Я своей дочке всегда платьишки надеваю, косички заплетаю… Знаете, чтобы как бы чего не вышло.

– Мне тоже косички в детстве заплетали, – с гордостью сообщил Папочка. – Но, знаете, ничего не вышло.

– Не помогло, – поддакнула Ия, а сама подумала, что своей дочке тоже заплетала бы и наряжала. Она бы не хотела, чтобы ее ребенок был исключением, хотя сама всегда стремилась этим исключением быть.

Период косичек продлился в Папочкиной жизни недолго. Мама Зина пила все сильнее, денег на «гувернерку» стало не хватать. Она утратила красоту Бриджит Бардо и стала походить на Вассу, но только внешне, твердости характера, конечно, не обрела. Это отсутствие стержня и было главной бедой мамы Зины. Не имея вектора внутри и потеряв обертку снаружи, она обрушилась разом, без сопротивления.

Пьяная мать по несколько дней не появлялась дома, а приходя, устраивала дебоши. Папочка распрощался с косичками и по полгода жил в спортивном интернате.

– У нее есть данные, – говорили тренеры по плаванию. Бассейн, сборы, соревнования стали единственным смыслом жизни.

Маму Зину хотели лишить родительских прав, а Папочку собиралась удочерить бездетная семья тренеров, но что-то не сложилось. Зина на время взялась за ум, но как только дочь ей оставили, опять принялась за старое.

Пришла пора превращаться из угловатого подростка в высокую спортивную девушку. Папочка превратился, но как-то наполовину. Девичья плавность, округлость движений не пришла. Она всегда была «своим парнем» и при этом «прикольной девчонкой».

В летнем пионерском лагере она подружилась с мальчиком-старшеклассником. Он тоже был высоким, спортивным, а еще очень вежливым. Они ходили, взявшись за руки, и разговаривали о спорте. Она боялась, что он будет спрашивать про ее семью, потому что, повзрослев, стала стесняться матери. Он не спрашивал и про свою семью ничего не говорил. Казалось, тоже избегает. Наверное, и у него не все гладко, решила она.

На прощание он признался ей в любви и в том, что его отец – известный всей стране актер и певец. Она хотела было оставить ему адрес спортивного интерната, но спохватилась и дала адрес матери.

Полгода, с сентября по март, на Большую Пушкарскую приходили письма из Москвы. Мама Зина гордилась и кричала в раскрытое окно на весь двор-колодец:

– Моей-то, сын того самого пишет! Скоро мы рванем в Москву, а вы сгниете здесь, сссуки!

Соседские окна захлопывались, а мама Зина хохотала и приплясывала. Она знала, что больна раком и медленно исходит, а потому пила уже без стеснения, без оглядки. Так же остервенело и упрямо, как искала любовь.

В любовь она больше не верила и ненавидела даже это слово, как самый большой в жизни обман, но в редкие минуты просветления надеялась, что хоть дочери ее повезет. Ведь где-то же должны быть любовь и везение. Им бы чуточку, хоть с наперсток, – они искупаются в них как в море, на котором ни разу не были.

Весной «писарчук», как про себя прозвала его мама Зина – уже любя, уже почти считая своим зятем, – собрался приехать в город на Неве.

О госте знал весь двор и, конечно, не верил. Сгорая от стыда, ехал домой из спортивного интерната Папочка, обряженный во взятое напрокат у соседки по комнате голубое платьице с воланами по подолу, прикрывающими острые коленки. Он… нет, тогда еще она… была напугана и несчастна.

Проклятое платье только усиливало страдания. Привыкшее к брюкам и казенным спортивным костюмам тело вело себя как неродное. Легкое изящное платьице сковывало его, как скафандр. Больше всего хотелось сбросить эту казавшуюся робой паутинку и очутиться на дорожке в бассейне, на своей территории, где никто не будет оглядываться, разглядывать, подмигивать и кивать.

Она шагала по тогда еще Кировскому проспекту на Большую Пушкарскую, как астронавт в безвоздушном пространстве по поверхности Луны: медленно и плавно, высоко поднимая ноги в соседкиных туфлях на маленьком каблучке, не зная, куда девать длинные руки.

Встречные мужчины смотрели заинтересованно и кивали с одобрением, но их взгляды ей, не привыкшей к мужскому вниманию, казались брошенными с близкого расстояния кинжалами. Она готовилась к самому страшному – завернуть в свою арку, зайти в свой двор, который ощерится на нее десятками глаз.

Московский гость не опоздал и даже великодушно не обратил внимания на высунувшиеся в окна головы. Полярные суждения «похож» – «не похож» неслись со всех сторон через узкий двор и, как целлулоидный мячик в пинг-понге, отскакивали от стен. Сходство со знаменитым родителем было неочевидно, но то, что в их двор залетела птица важная, столичная, ясно с первого взгляда.

Мама Зина не пила три дня, гордилась собой и даже напекла пирогов, выложив их замысловатой горкой на блюде посреди стола, как когда-то в ресторане.

Гость вошел в квартиру и пошел по длинному коммунальному коридору с лыжами, тазами и детскими ванночками на стенах, стараясь не удивляться и сохранять вежливое выражение на лице. Он был хорошо воспитанным родителями мальчиком, просто никогда не видел таких огромных коммуналок. Когда растворилась нужная ему дверь, он не удержался и воскликнул стоящей на пороге девушке в голубом платье:

– Как же бедно вы живете!

Он даже не сразу узнал в ней свою подругу, ведь тоже привык

Источник:

litread.info

Ануфриева М. Карниз в городе Рязань

В данном каталоге вы имеете возможность найти Ануфриева М. Карниз по доступной стоимости, сравнить цены, а также найти похожие книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка может производится в любой город РФ, например: Рязань, Волгоград, Астрахань.