Книжный каталог

Лазарев, Евгений Сергеевич Друиды Русского Севера

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Эта книга — итог двадцатилетних исследований в сфере сакральной географии Русского Севера. Мегалитические памятники Лапландии и Бело-зерья, многие из которых описаны здесь впервые, осмысливаются на основе широких сопоставлений лингвистического и сравнительно-мифологического порядка. И в результате обнаруживается, что адекватно понять эти памятники можно лишь через призму великих религиозных учений и древних мистериальных традиций, уходящих корнями в глубину тысячелетий.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Лазарев Е. Друиды Русского Севера Лазарев Е. Друиды Русского Севера 235 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Блокнот Printio Роспись русского севера Блокнот Printio Роспись русского севера 180 р. printio.ru В магазин >>
Евгений Замятин Евгений Замятин. Малое собрание сочинений Евгений Замятин Евгений Замятин. Малое собрание сочинений 273 р. ozon.ru В магазин >>
Светлана Васильевна Жарникова Истоки фольклора Русского Севера Светлана Васильевна Жарникова Истоки фольклора Русского Севера 60 р. litres.ru В магазин >>
Александр Генис Письма русского путешественника с Севера Александр Генис Письма русского путешественника с Севера 0 р. litres.ru В магазин >>
О. В. Куликова Древние лики Русского Севера О. В. Куликова Древние лики Русского Севера 1969 р. ozon.ru В магазин >>
Василий Иванович Сергеевич Древности русского права. Том 1 Василий Иванович Сергеевич Древности русского права. Том 1 0 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Евгений Лазарев Друиды Русского Севера скачать книгу fb2 txt бесплатно, читать текст онлайн, отзывы

Друиды Русского Севера

Эта книга — итог двадцатилетних исследований в сфере сакральной географии Русского Севера. Мегалитические памятники Лапландии и Белозерья, многие из которых описаны здесь впервые, осмысливаются на основе широких сопоставлений лингвистического и сравнительно-мифологического порядка. И в результате обнаруживается, что адекватно понять эти памятники можно лишь через призму великих религиозных учений и древних мистериальных традиций, уходящих корнями в глубину тысячелетий.

Приветствуем тебя, неведомый ценитель литературы. Если ты читаешь этот текст, то книга "Друиды Русского Севера" Лазарев Евгений Сергеевич небезосновательно привлекла твое внимание. С невероятным волнением воспринимается написанное! – Каждый шаг, каждый нюанс подсказан, но при этом удивляет. Основное внимание уделено сложности во взаимоотношениях, но легкая ирония, сглаживает острые углы и снимает напряженность с читателя. Один из немногих примеров того, как умело подобранное место украшает, дополняет и насыщает цветами и красками все произведение. Глубоко цепляет непредвиденная, сложнопрогнозируемая последняя сцена и последующая проблематика, оставляя место для самостоятельного домысливания будущего. В ходе истории наблюдается заметное внутреннее изменение главного героя, от импульсивности и эмоциональности в сторону взвешенности и рассудительности. Загадка лежит на поверхности, а вот ключ к отгадке едва уловим, постоянно ускользает с появлением все новых и новых деталей. Очевидно, что проблемы, здесь затронутые, не потеряют своей актуальности ни во времени, ни в пространстве. Все образы и элементы столь филигранно вписаны в сюжет, что до последней страницы "видишь" происходящее своими глазами. Очевидно-то, что актуальность не теряется с годами, и на такой доброй морали строится мир и в наши дни, и в былые времена, и в будущих эпохах и цивилизациях. Умеренное уделение внимания мелочам, создало довольно четкую картину, но и не лишило читателя места для его личного воображения. "Друиды Русского Севера" Лазарев Евгений Сергеевич читать бесплатно онлайн невозможно без переживания чувства любви, признательности и благодарности.

Добавить отзыв о книге "Друиды Русского Севера"

Источник:

readli.net

Читать онлайн Друиды Русского Севера автора Лазарев Евгений Сергеевич - RuLit - Страница 1

Читать онлайн "Друиды Русского Севера" автора Лазарев Евгений Сергеевич - RuLit - Страница 1

Е. С. Лазарев Друиды Русского Севера

Замысел этой книги начал складываться около двадцати лет назад. В ходе разысканий (в том числе полевых, экспедиционных) в области сакральной географии Центральной и Северной России автору стали встречаться факты (культурологические, лингвистические, топонимические), которые удобнее всего было объяснить параллелизмом с культурой древних и средневековых кельтов. Такого рода объяснения выглядели порой парадоксально и недостаточно убедительно, причем не только с позиций академической науки, но и с точки зрения внутренней логики. А потому автор отложил на будущее окончательное решение возникающих вопросов.

Однако факты накапливались. И не только факты, но и объясняющие их теоретические модели. Одну из них предложил историк, археолог, писатель Андрей Леонидович Никитин (1935–2005), давнее знакомство с которым очень помогло в осмыслении многих памятников Русского Севера. Ученик выдающегося палеолитоведа Отто Николаевича Бадера (1903–1979), открывшего миру, в частности, уникальные памятники Сунгирьской стоянки (на окраине г. Владимира), А. Л. Никитин изучал, помимо прочего, каменный век Кольского полуострова. И впоследствии у него сложилась своя гипотеза относительно так называемого «народа Белого моря» — того народа, который оставил после себя мегалитические памятники Кольского Севера и Беломорья (выложенные из валунов лабиринты, каменные курганы или пирамидки и т. п.). По мнению А. Л. Никитина, наследие этого загадочного народа правомерно назвать протокельтским — в том же смысле, в каком протокельтскими являются мегалиты Британии, созданные задолго до прихода на Британские острова исторических кельтов, однако органично вошедшие в их повседневную культуру, мифологическую историю и религиозную обрядность.

Надо сказать, что протокельтскими (по крайней мере, формально) можно в принципе назвать и некоторые реалии духовной культуры у других этносов Восточной Европы. Так, у марийцев священные рощи фактически выступали в качестве храмов<1>, подобно кельтским неметонам. У марийцев и других народов Волго-Камья бытовал музыкальный инструмент, более всего напоминающий волынку<2>. Кельто-славянские параллели (в последние десятилетия отмечающиеся А. В. Платовым, В. В. Грицковым, С. В. Цветковым и другими авторами) прослеживаются, в частности, в планировке дохристианских святилищ.

Что же касается беломорских памятников, то ключи к их пониманию А. Л. Никитин предлагал искать в археологии и этнографии сопредельного Балтийского региона и, конечно, самого Кольского полуострова. Он придавал очень большое значение древнему, дофинноугорскому субстрату в культуре саамов Лапландии, считая, что он восходит к глубочайшей древности — к тому времени, когда вся Фенноскандия стала на несколько тысячелетий гигантским островом, отделенным от материка морским проливом, соединявшим нынешние Белое и Балтийское моря через акватории Онежского и Ладожского озер. Память об этом времени дожила до Средневековья (даже до XVII в.), когда Скандинавия на многих картах изображалась как «остров Скандза». Так вот, субстратные предки саамского народа, согласно концепции А. Л. Никитина, на этом островном этапе своей истории сохранили основы культуры, уходящей корнями в мезолит и поздний палеолит, — древнейшей культуры Севера. Ее реликты А. Л. Никитин предполагал и у малочисленного финноугорского народа сету, подчеркивая, что здесь выявить их гораздо труднее, поскольку сету в последние века испытали очень сильное влияние культуры ближайших соседей — эстонцев и русских.

На момент знакомства с А. Л. Никитиным (1990 г.) автор этих строк уже накопил некоторый опыт в сакрально-географическом осмыслении ряда памятников и местностей Восточноевропейской равнины и Южной Карелии. В беседах с Андреем Леонидовичем уточнялись, конкретизировались новые, давно задуманные маршруты по более северным регионам. Особенно привлекал Кольский полуостров — из соображений геологических. А. Л. Никитин относился к геологии как к вспомогательной исторической дисциплине, считая, что в исследованиях древних культур следует учитывать не только палеогеографические факторы, но и геоморфологию местности, состав пород, их прочность и т. д. Все очень просто: например, ни один древний человек (в отличие от иных наших современников) не стал бы сооружать что бы то ни было, тем более святилище, там, где его через год-другой разрушат оползни либо потоки талых вод. Геологические факторы весьма существенны и при реконструкции древних путей сезонных перекочевок или переселения этносов…

Источник:

www.rulit.me

Евгений Сергеевич Лазарев

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Евгений Сергеевич Лазарев - (Тайны Земли Русской). Друиды Русского Севера Популярные авторы Популярные книги Тайны Земли Русской - Друиды Русского Севера

  • Читать ознакомительный отрывок полностью (70 Кб)
  • Страницы:

Евгений Сергеевич Лазарев

Друиды Русского Севера

Замысел этой книги начал складываться около двадцати лет назад. В ходе разысканий (в том числе полевых, экспедиционных) в области сакральной географии Центральной и Северной России автору стали встречаться факты (культурологические, лингвистические, топонимические), которые удобнее всего было объяснить параллелизмом с культурой древних и средневековых кельтов. Такого рода объяснения выглядели порой парадоксально и недостаточно убедительно, причем не только с позиций академической науки, но и с точки зрения внутренней логики. А потому автор отложил на будущее окончательное решение возникающих вопросов.

Однако факты накапливались. И не только факты, но и объясняющие их теоретические модели. Одну из них предложил историк, археолог, писатель Андрей Леонидович Никитин (1935–2005), давнее знакомство с которым очень помогло в осмыслении многих памятников Русского Севера. Ученик выдающегося палеолитоведа Отто Николаевича Бадера (1903–1979), открывшего миру, в частности, уникальные памятники Сунгирьской стоянки (на окраине г. Владимира), А.Л. Никитин изучал, помимо прочего, каменный век Кольского полуострова. И впоследствии у него сложилась своя гипотеза относительно так называемого «народа Белого моря» – того народа, который оставил после себя мегалитические памятники Кольского Севера и Беломорья (выложенные из валунов лабиринты, каменные курганы или пирамидки и т. п.). По мнению А.Л. Никитина, наследие этого загадочного народа правомерно назвать протокельтским – в том же смысле, в каком протокельтскими являются мегалиты Британии, созданные задолго до прихода на Британские острова исторических кельтов, однако органично вошедшие в их повседневную культуру, мифологическую историю и религиозную обрядность.

Надо сказать, что протокельтскими (по крайней мере, формально) можно в принципе назвать и некоторые реалии духовной культуры у других этносов Восточной Европы. Так, у марийцев священные рощи фактически выступали в качестве храмов[1], подобно кельтским неметонам. У марийцев и других народов Волго-Камья бытовал музыкальный инструмент, более всего напоминающий волынку[2]. Кельто-славянские параллели (в последние десятилетия отмечающиеся А.В. Платовым, В.В. Грицковым, С.В. Цветковым и другими авторами) прослеживаются, в частности, в планировке дохристианских святилищ.

Что же касается беломорских памятников, то ключи к их пониманию А.Л. Никитин предлагал искать в археологии и этнографии сопредельного Балтийского региона и, конечно, самого Кольского полуострова. Он придавал очень большое значение древнему, дофинноугорскому субстрату в культуре саамов Лапландии, считая, что он восходит к глубочайшей древности – к тому времени, когда вся Фенноскандия стала на несколько тысячелетий гигантским островом, отделенным от материка морским проливом, соединявшим нынешние Белое и Балтийское моря через акватории Онежского и Ладожского озер. Память об этом времени дожила до Средневековья (даже до XVII в.), когда Скандинавия на многих картах изображалась как «остров Скандза». Так вот, субстратные предки саамского народа, согласно концепции А.Л. Никитина, на этом островном этапе своей истории сохранили основы культуры, уходящей корнями в мезолит и поздний палеолит, – древнейшей культуры Севера. Ее реликты А.Л. Никитин предполагал и у малочисленного финноугорского народа сету, подчеркивая, что здесь выявить их гораздо труднее, поскольку сету в последние века испытали очень сильное влияние культуры ближайших соседей – эстонцев и русских.

На момент знакомства с А.Л. Никитиным (1990 г.) автор этих строк уже накопил некоторый опыт в сакрально-географическом осмыслении ряда памятников и местностей Восточноевропейской равнины и Южной Карелии. В беседах с Андреем Леонидовичем уточнялись, конкретизировались новые, давно задуманные маршруты по более северным регионам. Особенно привлекал Кольский полуостров – из соображений геологических. А.Л. Никитин относился к геологии как к вспомогательной исторической дисциплине, считая, что в исследованиях древних культур следует учитывать не только палеогеографические факторы, но и геоморфологию местности, состав пород, их прочность и т. д. Все очень просто: например, ни один древний человек (в отличие от иных наших современников) не стал бы сооружать что бы то ни было, тем более святилище, там, где его через год-другой разрушат оползни либо потоки талых вод. Геологические факторы весьма существенны и при реконструкции древних путей сезонных перекочевок или переселения этносов…

Карта Филиппа Клювера (1580–1623) под названием «Изображение северных земель Европы и Азии сообразно ошибочному представлению старинных авторов» («Septentrionalium Europae et Asiae terrarum descriptio, ad falsam veterum scriptorum mentem accommodata») изображает Скандинавию как остров (в виде острова представлена и Финляндия, Finningia)

Так что Кольский полуостров, как и вся Фенноскандия, где на поверхность выходят древние и прочные архейские граниты, для сакрально-географических разысканий и глубинных культурологических реконструкций представляет особый интерес (по сравнению, например, с лёссово-ледяными, легко эродирующими почвами большей части Сибирского Заполярья). Интерес этот усиливается тем обстоятельством, что на Севере вообще очень медленно нарастает почвенный слой и потому есть шанс встретить здесь чрезвычайно архаичные памятники практически на поверхности земли. Да и культуры Севера с их глубочайшей традиционностью изменяются гораздо медленнее, чем на Юге: относительно недавний памятник может отображать древние мировоззренческие модели.

С геологией самым непосредственным образом связана и стабильность таких объектов, как геоглифы – гигантские (размером в десятки и сотни метров) фигуры на склонах холмов и гор. В их почитании, кстати, также проявляется параллелизм культур древней Кельтиды и Российского Севера (на протодруидической, по А.Л. Никитину, стадии). В Британии к числу таких геоглифов принадлежит знаменитая «Уффингтонская белая лошадь» близ города Уффингтон. Изображение лошади, длиной свыше ста метров, исполнено на склоне меловой горы: на всей площади геоглифа удален дёрн и обнажена белая поверхность камня. Возраст геоглифа определяют ориентировочно в две с половиной тысячи лет. Не менее известен и великан Гог высотой в пятьдесят с лишним метров, выполненный в той же технике (но контуром) на Холме Великана в графстве Дорсет. Он держит в руке дубину или посох; фигура обнажена и трактована в духе фаллических культов. Считалось, что ночное посещение этого холма женщинами исцеляет их от бесплодия.

На Российском Севере безусловно доказанными могут считаться геоглифы горного массива Ловозерские Тундры в центральной части Кольского полуострова. Это прежде всего стометровая крестообразная фигура Старика (или Куйвы) на Скале Куйвы над священным для саамов Сейдозером – памятник, упоминающийся едва ли не во всех книгах о достопримечательностях Русской Лапландии. На обращенном к Ловозеру, столь же высоком обрыве горы Куамдеспахк (саамск. «Скала шаманского бубна») при определенном освещении проступает гигантская фигура, которая напоминает пляшущего шамана с бубном в правой руке; общие контуры фигуры схожи с британским изображением на Холме Великана.

Преобладает мнение, что эти фигуры – естественного происхождения: в Ловозерах по трещинам горных пород просачиваются воды, исключительно богатые различными химическими элементами, окрашивая скалы в черный цвет и образуя гигантские рисунки. При этом нельзя исключить, что какие-то из подобных трещин некогда были подправлены человеческой рукой. Но даже если это чисто геологические структуры, их включенность в саамский фольклор, а возможно, и в ритуалистику древнесаамской религии, сомнений не вызывает. Так что это – тоже геоглифы.

Ловозерские геоглифы, сейды и другие здешние памятники в последние годы неоднократно обследовались в ходе поисковой экспедиции «Гиперборея», организованной в 1997 г. доктором философских наук Валерием Никитичем Деминым (1942–2006), убежденным сторонником полярной концепции происхождения человечества. С самого начала работы экспедиции он пригласил принять в ней участие и автора этой книги. Некоторые объекты, обследованные во время экспедиционных сезонов, а также в автономных маршрутах, согласованных с В.Н. Деминым, вполне могли быть осмыслены в контексте протокельтских реконструкций, однако углубленная проработка этой темы тогда была отложена на будущее.

В.Н. Демин в своих сравнительно-мифологических разработках и полевых исследованиях, которым он, без преувеличения, отдал жизнь, ориентировался главным образом на поиски следов высокотехнологичной гиперборейской цивилизации, значительно удаленной от нас во времени; в свете этой концепции он пересматривал основы академической истории, предпочитая вообще не употреблять такие слова, как палеолит или мезолит. Результаты этого переосмысления он изложил в многочисленных книгах, приобретших широкую известность благодаря новизне подхода и огромному фактическому материалу, поданному нетрадиционно и ярко. Не полемизируя с этим подходом, автор этих строк тем не менее полагает, что методологически вряд ли целесообразно переносить на палеоарктическую протокультуру Северного полушария цивилизационную модель современного типа. Такая протоцивилизация оставила бы более заметные следы.

Пересмотр академической парадигмы скорее должен идти через переосмысление самой цивилизационной модели. Да, северная протокультура была несравненно более высокой, чем то утверждали наши недавние представления об убогих дикарях палеолита. Но эти представления стремительно меняются, и не вопреки археологии, а благодаря ей: новые находки, прежде всего изделий из органических материалов, уже вводят в академическое палеолитоведение такие понятия, как каботажное плавание, плетение сетей, ткачество и т. д. На очереди пересмотр отношения к тому, что приходится, за неимением лучшего, называть паранормальными способностями палеолитического человека…

Но при всем том это была протоцивилизация каменного века! Ей были ведомы металлы – самородные медь и золото, метеоритное железо (этих вопросов мы коснемся в книге), однако лишь как сакральные субстанции, подлежащие символическому и религиозному осмыслению, но никак не бытовому применению в качестве орудий или тем более оружия. Они, по-видимому, были еще священнее и чтимее, чем камень и земля (Дивий Камень и Мать Земля), которые также недопустимо было без крайней нужды нарушать. Потому и трудно найти следы этой легкой и чуткой протоцивилизации, что не корёжила она землю. А если и встречаются нам ее руины, то мы, наверное, и впрямь зачастую принимаем за естественные скалы эти эльфийские замки, как иногда пишут в литературе жанра фэнтези: не исключено, что ее авторы в чем-то опередили историков…

Надо сказать, что понятие друидической (а тем более протодруидической) традиции значительно шире, нежели совокупность религиоведческих, археологических, этнографических и т. п. данных, относящихся непосредственно к тем кельтским народам, у которых существовал друидизм как религия, в ее исторической данности. Современный человек, как правило, безо всяких методологических затруднений соотносит с друидизмом и нынешнее британское неоязычество, и художественные произведения в жанре фэнтези, и некоторые проявления молодежной контркультуры, «стилизованные» под кельтику. Разумеется, это некорректно с научной точки зрения; однако нельзя не отметить, что и исторические кельты связывали с друидической традицией не только произведения собственной культуры, но и те, которые не принадлежали кельтам, а лишь предшествовали им. Классический пример – знаменитый Стоунхендж, фигурирующий в кельтских преданиях о волшебнике Мирддине (Мерлине), однако созданный задолго до появления кельтов на Британских островах.

Если нынешнее расширительное понимание друидизма можно отнести на счет всеядности современной культуры (не только массовой), то собственно кельтские представления о том, что такое друидические памятники, наверняка имеют под собой гораздо более прочное основание. Легендарно-мифологическая историография такого рода – это вовсе не басни, не сказки, в их теперешнем восприятии, а именно то, что и формирует ту или иную традицию, причем не только в рамках исторически определенного этноса, но и в метаисторическом смысле, когда линия духовной преемственности соединяет культуры, зачастую весьма различные в этнолингвистическом отношении и отстоящие друг от друга во времени на века и даже на тысячелетия. Такая линия, как правило, может быть охарактеризована как мистериальная, инициатическая, посколку она сохраняется благодаря существованию мистериальных центров и сообществ, где происходит посвящение в таинства традиционного сакрального знания – знания всеобъемлющего, каноничного и всегда апеллирующего к авторитету более древних традиций.

Именно таковы были, как известно, Элевсинские мистерии Древней Греции с их палеобалканскими (пеласгийскими, фракийскими и т. п.) корнями. Вряд ли можно сомневаться в том, что и друидическая инициация восходит к духовным традициям глубокой древности. Ведь, скажем, в древнеирландской литературе упоминаются и вкратце описываются предшественники кельтов, ставшие для последних божествами. Правомерно предположить, что и Друидические мистерии генетически связаны с той же самой традицией (праиндоевропейской? или еще более древней?), которая в классической Античности воспринималась как изначальное Божественное Откровение (кстати, кельты еще полтора – два тысячелетия назад говорили о своих общих с эллинами истоках).

Можно ли сейчас конкретизировать эту традицию, постичь ее в сколько-нибудь определенных формах? Пожалуй, да; суммируя представления о наиболее чтимых древних памятниках у кельтов и у греков, от Стоунхенджа до критского Лабиринта, нетрудно придти к выводу, что это была палеоевропейская традиция мегалитической культуры, носители которой не просто почитали великие камни (так переводится с греческого слово «мегалит»), но воспринимали необработанный, дикий, дивий камень как всепорождающее лоно Великой Богини, Матери-Девы[3]. Чрезвычайно архаичная во всех своих проявлениях, мегалитическая культура уходит корнями в мезолит и палеолит и обнаруживает удивительное единообразие на безбрежных просторах Евразии и даже в Северной Африке, а также в северных регионах Американского континента – во всей циркумполярной зоне Северного полушария, которая в ряде исследований XX–XXI вв. соотносится с гиперборейской (борейской, палеоевразийской, палеолитической, в различных вариантах определения) этнокультурной и языковой общностью.

Не вдаваясь сейчас в детали (которым, собственно, и посвящена вся эта книга), отметим, что священнейшим средоточием мегалитического (протодруидического) мировоззрения, несомненно, выступает понятие Камня. Именно оно, будучи высшей ценностью ритуального, духовного, молитвенного Делания (а одновременно и основой эмпирического, «технического» бытия) в мегалитической культуре, позволяет связать воедино и более поздние (на первый взгляд совершенно разобщенные) отголоски этой культуры. Они не только нашли свое концентрированное выражение во многих архаизирующих памятниках Северной Европы и, в частности, Русского Севера; благодаря обозначенному выше ракурсу эти отголоски закономерно обнаруживаются в генетически родственных культурных проявлениях и иных, весьма удаленных и вроде бы не северных регионов.

Прежде всего речь идет об идеях духовной алхимии, понимаемой как традиционная сакральная область знания (причем имеется в виду не только средневековая латинская алхимия, но и греко-египетская, и арабская, и индийская, и даосская). Ведь поиски Философского Камня типологически родственны глубоко архаичному, по сути вполне мегалитическому «взысканию Камня» как высшей сакральной ценности мироздания. Но, в ретроспекции мировой культуры, Камень – это еще и Святой Грааль, в одной из его ипостасей (возможно, изначальной), известной нам благодаря знаменитой поэме немецкого миннезингера Вольфрама фон Эшенбаха (ок. 1170 – ок. 1220). А значит, в качестве источника для исследования мегалитического, протодруидического наследия в принципе может быть использована и Граалиана, во всем многообразии ее сюжетов, и даже средневековый культ Прекрасной Дамы, которая в поэзии трубадуров и миннезингеров именуется «живым Граалем». Тем более, что в число преданий Граалианы входит и сюжет (ныне основательно забытый) о странствии рыцарей Короля Артура в пределы легендарного полярного материка. При этом не столь существен характер этого странствия (реальное плавание, или же духовное паломничество), важна полярная ориентация сюжета.

О гиперборейском аспекте протодруидизма говорили не только Рене Генон и Герман Вирт. В середине ХХ в. немецкий ученый и философ, близкий антропософской традиции, Рудольф Майер писал о Гиперборейских мистериях, которые были в своей основе сохранены в рамках кельтской культуры, а также в инициатических знаниях Савы, Сабейского царства, включавших в себя таинства Камня Мудрецов. По Р. Майеру, последние хранители этих мистерий дохристианской эпохи пребывали в посвятительных центрах друидической Ирландии. Возрождение же Гиперборейских мистерий свершилось в духовном христианстве Ирландской Церкви первых веков ее существования, независимой от Рима; ирландские хранители высшей мудрости принесли ее творческие импульсы на европейский материк. Один из них – Иоанн Скотт Эриугена, который в середине IX в. при дворе Карла Лысого познакомил Запад с творениями Дионисия Ареопагита, переведя их с греческого. Впоследствии именно эти импульсы духовного христианства повлияли на формирование Граалианы[4].

Позитивистские культурологи полагают, что такого рода утверждения – это вторичная мифоистория, плод внутреннего творчества некой школы (в данном случае это розенкрейцерско-антропософская традиция), далекой от объективной науки. Нередко это действительно бывает так. Но похоже (и на страницах этой книги подтверждений тому встретится немало), что в данном случае внутреннее творчество духовной школы исходило из вполне точных знаний. Десятки (если не сотни) объективных академических исследований в различных областях науки, независимо друг от друга и тем более от книги Р. Майера, создают в целом именно такую картину бытования палеоевропейских и палеоарктических посвятительных знаний, какую обрисовал Р. Майер! Даже упоминание сабейских традиций, вроде бы весьма далеких от любых гиперборейских реалий, укладывается в семантическое поле сравнительно-мифологических штудий, представленных ниже автором этих строк.

Небесная Иерархия по Дионисию Ареопагиту. Средневековая миниатюра

Закономерен вопрос: есть ли реальные основания связывать и христианский мистицизм Ареопагитик с посвятительной традицией Севера? Ответ будет положительный, и обосновать его можно на вполне академичной основе. Вот эскизный абрис лишь одного мотива Ареопагитик, нашедшего отражение также у их комментатора, тончайшего богослова Максима Исповедника и у святителя Григория Нисского; этот мотив обнаруживает несомненное типологическое (а скорее всего и генетическое) родство с кругом полярного символизма.

Книгу «О мистическом богословии», входящую в «Corpus Areopagiticum», открывает потрясающей силы молитва: «О Триада сверхсущая, и сверхбожественная, и сверхблагая, водительница (. ) теософии христиан, направь нас к вершине (. ) таинственных речений – сверхнепознаваемой и сверхсиянной, и высочайшей, – где простые и абсолютные, и недвижные таинства (. ) богословия, окутанные сверхсветлым мраком сокрыто-мистерийного молчания (. . ), в темнейшем сверхъярчайшее сверхвозжигают и в совершенно неосязаемом и незримом преисполняют сверхпрекрасных блистаний Умы, которым не нужно очей. Молюсь, чтобы так было и мне»[5].

Один из главных образов этого удивительного текста (мистериального в определении самого автора) – высочайшая вершина, окутанная сверхсветлым мраком; обретение этой вершины маркируется утонченной световой теофанией. Этот образ чрезвычайно важен и для Григория Нисского. В связи с его аллегорическим богословием нередко говорят, что собственно библейские сюжеты, их буквальная канва, были для святителя лишь поводом для изложения собственного учения о таинствах. Сам Григорий Нисский постоянно подчеркивает, что это таинства, . то есть инициатическое тайнознание: такого рода слова тогда воспринимались в их истинном значении, а не в профанизированном и заниженном, как сейчас. И в своем трактате «О Достоинстве, или О жизни Моисея» Григорий Нисский, не искажая библейский текст Книги Исхода о восхождении Моисея на гору Синай и о получении им Божиих Заповедей, вместе с тем апеллирует как бы к некоему метатектсту – более четко структурированному, практически лишенному всего эмпирического. И этот метатекст повествует о восхождении на высочайшую гору, сквозь окутывающий ее светозарный мрак (. . ), и о вступлении в неизреченный свет на ее вершине, в нерукотворную скинию – небесный Храм, чье тайное устроение открывается восходящему.

Григорий Нисский неоднократно говорит о том, что весь опыт духовного посвящения, отображенный в жизнеописании Моисея, – не для него одного, но для каждого, кто имеет силы следовать по его пути. В своем трактате святитель обозначает ступени этой инициации, в числе которых и богопознание в светозарном мраке. По словам Григория, и Иоанн Богослов в этом мраке познал, что никто и никогда не видел Бога (Ин. 1: 18), и Давид Псалмопевец, «будучи в том же самом святая святых посвящен в неизреченное» (?? ?? . . . . ; Patrologia Graeca [далее PG], t. 44, 377 A), говорил, что Бог «положил тьму (. ) в покров Свой» (Пс. 17: 12). Григорий Нисский внешне лишь изъясняет слова Библии о том, как «Моисей вступил во мрак, где был Бог» (Исх. 20: 21), но использует при этом глагол . обозначавший посвящение в таинства античной эпохи.

Следующая инициатическая ступень – постижение небесного храмосозидания, когда «Моисей оказывается в нерукотворной скинии. Кто последует за прошедшим через такое и в стольком возвысившим свой ум? Тот, кто, как бы с вершины на вершину ступая, благодаря восхождению на высоты непрестанно становится превыше себя самого». Оставив позади предгорья, внимая гласу небесных труб, на «высоте восхождения» «проникает он в незримое святая святых богопознания (. ?? . . . . то есть в светозарный мрак), и даже в нем не остается, но переходит в нерукотворную скинию (. . . . )» (PG, t. 44, 377). «…И когда ты в непроглядном мраке верою приблизишься к Богу и там научен будешь таинствам скинии, (…) тогда ты приблизишься к завершению» (PG, t. 44, 428 C – D). Это завершение, по Григорию Нисскому, также венчается восхождением на вершину; в этой мистериальной парадигме гора, на которую в конце жизни поднялся Моисей, приведя свой народ в Землю Обетованную, уподобляется горе Синай: обе они становятся символом Горы Высочайшей. Причем гора, венчающая земной путь Моисея, у Григория Нисского – это . . . гора покоя (Ibidem. 428 A).

Тайный смысл этого удивительного, антиномичного понятия – нагорный светозарный мрак – изъясняет преподобный Максим Исповедник (в работе «О богословии и домоустроительстве воплотившегося Сына Божия», 84–85): «…Вступив во мрак, в безвидное и невещественное место познания (. . . . . . . ), [Моисей] пребывает там, посвящаемый в священнейшие таинства (. . . . ).

85. Мрак есть безвидное и невещественное состояние, обладающее парадигматическим знанием сущего; тот, кто пребывает внутри него, словно некий второй Моисей, постигает незримое смертной природе; посредством этого [состояния] он, в себе самом живописуя красоту божественных достоинств (. ), как бы обращается к начертанию, благоподражательно содержащему подобие красоты Архетипа…» (PG, t. 90, 1117 C—1120 A).

Из этого следует, что светозарный мрак являет собой, в контексте библейской космогонии, изначальное состояние бытия, заключающее в себе первообраз всего, чему предстоит быть… Можно бы и дальше исследовать богословские глубины этих кратких цитат, но у читателя, возможно, уже возник вопрос: нужно ли вообще такое патрологическое отступление в книге, где речь идет в основном о мегалитических памятниках Севера? Безусловно, нужно. Эти памятники, внешне столь неброские, по-настоящему объяснимы лишь через универсальный полярный символизм, который невозможно постичь, не приобщившись к поистине сокровенным и нелегко распознаваемым отблескам Первоначального Откровения – в греческой патристике и латинском тайнознании, в шиитском мистицизме и в писаниях месопотамских сабиев. Именно об этом пойдет речь в книге, которую вы держите в руках.

Например, покой, как космологическое понятие, маркирует Полюс Мира, а потому гора покоя в мистериальной парадигме у Григория Нисского – это, метафизически, Мировая Гора в сакральном Центре Мира, под недвижным знаком Норда, Полярной звездой. Ближайший аналог окутанной сверхсветлым мраком вершине восхождения – Rupes Nigra et Altissima, Скала черная и высочайшая, которую в XVI веке великий картограф Герхард Меркатор, далекий от богословия греческих Отцов Церкви, изобразил на Северном Полюсе, в центре материка Гипербореи. А мотив светозарного мрака обнаруживается еще дальше: в космогонии тибетской добуддийской религии бон, уходящей корнями в древнее наследие Центральной Азии и Сибири. Мифы этой религии повествуют о том, что на заре времен, до начала бытия, из сущности пяти элементов возникли яйцо света (четырехгранное и восьмиугольное) и яйцо тьмы (с тремя углами). Из внутренней сущности первого родилось проявление божества в облике Сангпо Бумтри, белого человека с бирюзовыми волосами, а из сущности второго – человек черного света Мунпа Сэрдэн, что означает Лучезарная Тьма[6]. Миф этот дуалистичен, и его иногда связывают с зороастрийским влиянием, но не исключено, что образ Лучезарной Тьмы древнее, нежели учение Заратуштры.

Этот предваряющий книгу этюд о возможных отголосках Гиперборейских мистерий призван лишь показать, что упомянутые выше построения Р. Майера, пусть краткие и схематичные, вовсе не голословны. Единственный пробел в них – отсутствие русского и, шире, российского материала, который, к сожалению, был и остается малоизвестной экзотикой для многих мыслителей Запада. К традициям духовного нордического христианства, безусловно, следует отнести и деяния русского северного монашества (похоже, связанного генетически с кельтской духовностью: легендарная история Валаама в этом отношении наверняка содержит в себе конкретно-историческое «зерно»), и наследие беломорского старообрядчества с его «Путешественником» – путеводителем в святое Беловодье. И, конечно, гиперборейские реконструкции неполны без учета тех бесконечно древних реминисценций, которые есть в наследии малочисленных народов Севера. Волею судеб это наследие было зафиксировано и сохранено также в большой степени учеными России, некогда простершейся, – хотя и ненадолго, – на три северных континента.

Своего рода промежуточным итогом гиперборейских изысканий стало для автора этих строк участие в сборнике «Древнее древности: Российская протоцивилизация» (М.: ООО «АиФ Принт», 2004). Инициатором и организатором этого издания стал В.Н. Демин. Кроме своих работ по сравнительно-мифологической реконструкции северных культур он поместил в сборник исследование омского филолога Н.В. Слатина о «Влесовой Книге»; его интерпретация этого дискуссионного памятника русской культуры представлялась руководителю экспедиции «Гиперборея» наиболее адекватной. Автор этих строк написал для сборника два раздела: «Неизбежность полярной прародины» и «Миры Дальнего Востока». Многие из этих материалов, впоследствии переработанные и дополненные, вошли в ту книгу, которую вы держите в руках.

Разумеется, досконально проработать все намеченные выше темы и обосновать, на строго научной базе, обозначенные глобальные реконструкции невозможно в рамках одной книги. Такая задача не под силу и одному человеку. Впрочем, нельзя сказать, что эта книга – плод изысканий одного и только одного автора, чье имя стоит на обложке. Любые исследования такого рода подобны поэтапному восхождению на гору, причем в этом восхождении многие уже завершили отмеренный им путь, передав стяг восхождения идущим следом за ними. Памяти всех, шедших и ушедших раньше, посвящается эта книга. Как у Владимира Высоцкого: «А имена тех, кто здесь лег, снега таят…»

Эта книга не появилась бы и без неизменного, бескорыстного соработничества с автором сотрудников Всероссийской Государственной библиотеки иностранной литературы, прежде всего Отдела религиозной литературы, его многолетнего руководителя, ныне покойного отца Георгия Чистякова, Татьяны Борисовны Всехсвятской и всех тех, кто предоставил автору возможность пользоваться редкими книгами из собрания Герметической библиотеки и из Корпуса греческой и латинской патрологии.

ДОЛЬМЕН НА ВЕРШИНЕ

…Каменную могилу-ящик я обнаружил случайно. «Срезая угол» на пути от берега Кандалакшского залива к шоссе, ведущему на Умбу, поднялся на крутой отрог горы, выходящий к устью реки Нивы, прошел по таежному редколесью чуть вглубь материка, так что берег скрылся из глаз, – и оказался на скалистой, круглой в плане естественной площадке диаметром метров двадцать. Площадку пересекала тропка – не исключено, что довольно старая: здесь, где за последние несколько тысяч лет на сглаженных ветрами и льдами скалах нарос лишь тонкий слой мха, простые тропинки грибников часто являют собой своеобразные, из века в век возобновляющиеся памятники далекого прошлого.

И слева от этой тропинки, примерно посередине круглой площадки – квадратный в плане каменный «домик». К сожалению, полуразрушенный: кто-то уже в наше время по соседству соорудил из его камней очаг для костра, разбив при этом крупные плиты. Было это, по-видимому, давно: очаг успел зарасти вереском; в последние годы им не пользовались. Впрочем, тот, кто разрушал могилу, сделал это с максимально возможным для такого действа тактом, худо-бедно вернув на место неиспользованные камни, так что хотя бы контур ящика сохранился практически прежним (конечно, эту реставрацию мог произвести и гипотетический хранитель традиции, но он скорее всего сделал бы это более аккуратно и постарался бы возвратить на место камни из очага).

Длина боковой стороны ящика составляет примерно 1 м 20 см, высота – вдвое меньше. Толщина стенок около 15 см, толщина перекрытия 5–7 см (плит перекрытия было две: одна сохранилась лежащей возле ящика, другая разбита на несколько кусков). Ящик грубо сориентирован по сторонам света; южная стенка представляет собой цельную плиту (она стоит, наклонившись), а северная изначально состояла из двух половинок. Западная и восточная стенки скорее всего были не столь аккуратно сформированы и состояли из нескольких камней. Если ящик имел что-то вроде входного отверстия (как у кавказских дольменов), оно, вероятнее всего, располагалось в западной стенке.

О чем свидетельствует эта находка? Она заметно отличается от каменных ящиков (еще сильнее разрушенных) на Терском берегу, обследованных А.Л. Никитиным[7] в районе тоневой избы Великие Юрики (к востоку от села Кашкаранцы, на севере Беломорья). Там прослеживается обширный некрополь, где ящики соседствуют с небольшими валунными курганами (возможно, эти последние типологически родственны кельтским пирамидкам-кайрнам). А тут – одиночная могила посреди круглой площадки, наводящей на мысль о круговом ритуальном обходе, почти невозможном физически на сплошных россыпях камней вокруг ящиков у Великих Юриков. Единственное, что сближает эти памятники (не считая самой формы ящика или дольмена), – расположение на горе или во всяком случае на возвышении с прочным скальным основанием: некрополь в Юриках находится на краю скалистой береговой террасы («на юру», как иногда говорят; не отсюда ли и название тони?)…

Разыскивая какие-нибудь памятники, сопутствующие каменному ящику над устьем Нивы, я поднялся на вершину горы Крестовой, расположенную километра на два восточнее. И на этой вершине, напоминающей арктический остров, где почти нет не только травы, но и мха, где кажутся совсем свежими царапины на скалах, оставленные древними льдами или разрушившимися, исчезнувшими вышележащими пластами горных пород, обнаружилась скромная валунная выкладка – квадратная, со стороной квадрата немного больше метра. Располагается эта выкладка в середине двадцатиметровой округлой скальной площадки, едва прикрытой тонким слоем каменной крошки.

Символический аналог того, уже обследованного каменного ящика? Именно символический: если дольмен над Нивой теоретически мог быть захоронением, то здесь это в принципе невозможно – на голой вершине, постоянно продуваемой ветром, который уносит все, что легче камня. И вот что еще важно. Если подойти к краю скальной площадки, круто обрывающейся к морскому берегу, то в волшебно прекрасном мире небольших островов уходящего к горизонту Кандалакшского залива, далеко внизу, почти под ногами, становится виден мыс, на котором находится хорошо известный, официально признанный памятником культуры II тыс. до н. э. Кандалакшский лабиринт.

Валунная выкладка на горе над Кандалашским лабиринтом.

Поистине удивительное дополнение получил теперь этот лабиринт! Квадратная выкладка на горе Крестовой выполнена в той же технике, что и лабиринт: такие же по размеру камни, «загоревшие» сверху и девственно-розовые снизу – их не переворачивали уже тысячи лет. Сохранность квадратной выкладки даже лучше, чем у лабиринта, который в ХХ в. реставрировали. Но если квадрат и лабиринт действительно составляют единый сакральный комплекс, то как его осмыслить? И почему наверху находится квадрат, традиционно считающийся символом земли, земного мира, тогда как круглый в плане, а потому вроде бы причастный небесному символизму лабиринт оказался далеко внизу, у самых морских вод – на грани с хтоническим подводным миром.

На последний вопрос мы попытаемся отчасти ответить в последующих главах этой книги, посвященных реконструкции представлений об изначальном Храме. А пока обратим внимание на более близкие и довольно убедительные параллели кандалакшским памятникам – в культуре кельтов, преемников североевропейской культуры лабиринтов.

На юге кельтского Уэльса, в Гламоргане, на высоком берегу моря есть каменная могила-ящик под названием «Коэтан Артур». Известны даже реликты ритуалов, связанных с этим доныне чтимым местом: семикратный обход могилы девушками, а также легенды о том, что накануне дня Всех Святых и Иванова дня плита – крышка могилы спускается к морю[8].

Применительно к памятнику под Кандалакшей такой спуск означает нисхождение от символической каменной оградки или могилы к лабиринту. А отмеченные в кельтской традиции праздничные дни маркируют две из четырех важнейших вех в годичном цикле Солнечных мистерий. Может быть, и валунные выкладки у Кандалакшского залива связаны с солнечным культом? В таком случае, как увязать это с общепризнанной семантикой лабиринта как входа в запредельный мир, с инициатической функцией лабиринта?

Пожалуй, наиболее убедительный ответ на эти вопросы дает письменный памятник, весьма удаленный географически от Российского Севера – великий индийский эпос «Рамаяна». Там говорится о том, как морской бог Варуна, хранитель Запада, попросил божественного зодчего Вишвакармана соорудить на священной горе Ашта, «где Солнце на закате ближе всего подходит к земле», лабиринтоподобный замок, чтобы на закате «уловить» и заключить в него Солнечную Деву по имени Сурья. Этот замок выступает, таким образом, в качестве врат потустороннего, подземного мира. Однако Сурья сохраняет возможность своего предначертанного передвижения в этом мире – чтобы Солнце могло взойти, когда настанет утро[9]. Это кульминация посвящения в Солнечные мистерии: вместе с воскресающим Солнцем духовно возрождается к новой жизни и посвящаемый в таинства.

Но ведь Кандалакшский лабиринт находится не к западу, а к югу от символической могилы на вершине горы. Впрочем, речь идет о Заполярье, а здесь заход Солнца бывает и на юге – тогда, когда он совпадает с восходом, близ точки зимнего солнцестояния. Полярный круг недалеко от Кандалакши, полярная ночь тут непродолжительна. За несколько дней до зимнего солнцестояния (согласно традиционалистской реконструкции, оно знаменовало начало Нового года в гиперборейской традиции) Солнечная Дева как бы нисходила от нагорной могилы к Кандалакшскому лабиринту – в море, в хтоническую тьму – и через неделю воскресала, исходя из моря (из лабиринта) и осеняя своими лучезарными крыльями утро нового годичного цикла.

Правомерно ли верифицировать лапландские памятники «Рамаяной» – эпосом, сложенным в далекой Индии? Проблему решает, например, полярная гипотеза происхождения индоевропейцев[10]; протокельтская, мегалитическая культура лабиринтов тогда оказывается в тесном родстве с индийской традицией, что открывает дополнительные возможности в исследовании и интерпретации древних культур Европейского Севера.

Впрочем, еще более стройную картину в данном случае дает гиперборейская теория, которая связывает изначальную традицию циркумполярной зоны северного полушария с культурами не только Евразии, но и индейской Америки. Действительно, индейцам Северной Америки знакомо изображение лабиринта (в его «классической» форме) – лабиринтообразная сакральная модель мироустройства. При этом центр лабиринта, или композиции из концентрических кругов трактуется как обитель творящей вселенской силы – женского по своей сути божества, тесно связанного с водной стихией[11]. Применительно к святилищу под Кандалакшей можно в этой связи сказать, что Солнечная Дева, нисходя во тьму, в лабиринт водной бездны, преображается в иную свою ипостась, становясь Владычицей Морской (возможно, лебединой Девой-Матерью Илматар из карело-финских рун). А само святилище, – так же, как и символически подобный ему дольмен на горе над устьем Нивы, – превращается при воскресении Солнечной Девы в лучезарные Врата Неба, или в ее священное лоно.

Вполне возможно, что каменный ящик воспринимался как лоно Великой Богини, через которое возрождается к новой жизни убитый зверь, в медвежьем культе еще в эпоху мустье, во времена неандертальцев. Ведь именно той эпохой датируют древнейшие каменные ящики в пещерных святилищах Европы: настоящие сооружения для изолирования черепов и других костей пещерных медведей, сложенные из плиток камня и перекрытые сверху плитой. Самое знаменитое из таких святилищ – Драхенлох в Швейцарских Альпах, как подчеркивает В.Д. Косарев, один из крупнейших специалистов по традиционной культуре народов Севера и древней Евразии, было устроено в пещере у самой вершины довольно высокой горы (2445 м над уровнем моря). Сложная, тщательно продуманная композиция пещерного храма возрастом свыше 50 тысяч лет включала в себя несколько каменных ящиков, покрытых плитами; стенки ящиков, воздвигнутые из плиток известняка, достигали высоты 80 см. «Общий зал» пещеры отделяла от тайника выложенная из камней стенка. Некоторые глыбы, весьма тяжелые, были принесены в высокогорную пещеру извне[12].

В.Д. Косарев аргументировано доказывает, что истоки этих верований уходят в глубины сотен тысячелетий. Для темы же данной книги существен не только хронологический аспект, но и то обстоятельство, что святилище Драхенлох, где главной сакральной структурой является каменный ящик, расположено у вершины горы. Это показывает, что по крайней мере ритуальная форма «дольмена на горе» имеет возраст, с запасом перекрывающий все реконструкции, выполненные автором этих строк. Конечно, альпийские святилища и лапландские находки разделяет колоссальный промежуток времени. К тому же медвежий культ и религия Великой Богини формально различны меж собой. Если только эллинские верования в Артемиду-медведицу не указывают на то, что в глубинной ретроспективе это различие может быть не столь уж и существенным.

СВЕТЛИЦА НА ГОРЮЧЕМ КАМНЕ

Естественно, возникает вопрос: есть ли в Российской Лапландии другие аналогичные памятники? Или, может быть, они несколько отличаются по своему облику и планировке, но родственны вышеописанному дольмену и квадратной выкладке над лабиринтом в символическом отношении, выражая те же самые мифологические представления?

Да, по крайней мере один памятник такого рода был обследован в ходе экспедиции «Гиперборея», в 1998 году. Собственно говоря, насколько можно судить по сохранившимся сведениям, впервые обнаружил его еще А.А. Кондиайн – участник экспедиции А.В. Барченко, и между собой мы называли его Сейд Кондиайна. Он расположен совсем недалеко от Сейдозера, на невысоком, но тем не менее скальном и прочном в своем основании пригорке. Пригорок этот, вероятно, представляет собой остатки древней горы как раз посередине Мотки – моренной перемычки между Сейдозером и Ловозером. Название этой горы неизвестно; мы ее именовали просто варака (лесистая гора). На ее плато, полого спускающемся в сторону Ловозера, полускрытое мхами, кустарником и корнями сосен, и находится это удивительное каменное сложение.

Поистине, Сейд Кондиайна удивителен: в точности таких сейдов не встречал никто из нас (да, похоже, и никто из прежних исследователей Кольского Севера). Возможно, у Сейдозера уцелел один из протосаамских сейдов. Во всяком случае, его пространственная организация несравненно сложнее и определеннее, чем у обычных сейдов – глыб на «ножках» либо антропоморфных (точнее, столпообразных) «идолов». Здесь же, на горизонтально лежащей, массивной и толстой глыбе-плите, в первом приближении воспроизводящей контуры четырехгранной усеченной пирамиды (со стороной основания около четырех – пяти метров), из плоских плит был сооружен квадратный в плане каменный домик без крыши. Причем его размеры – почти такие же, как у дольмена на горе под Кандалакшей и у квадратной валунной выкладки на горе Крестовой!

Каменный домик Сейда Кондиайна сооружен посередине восточного края подквадратной верхней площадки плиты-пирамиды. Восточная ориентация этого дольмена подчеркивается и небольшой удлиненной плиткой стрелообразной формы, лежащей у его восточной стенки и ориентированной также на восток. Восточная грань плиты-пирамиды, наклоненная под углом примерно 45 градусов, в своей нижней части переходит в отрицательный уклон и образует естественную пещеру-грот около метра высотой. Дольмен расположен как раз над пещерой.

Противоположная, западная грань пирамиды далеко не столь выразительна: это просто пологий уклон. Однако строители сейда исправили положение – соорудили из двух нетолстых, но широких и длинных плит грот, в целом аналогичный восточному, естественному. Верхняя из этих плит лежит вровень с верхней площадкой пирамиды, продолжая ее и, так сказать, корректируя; нижняя, служащая опорой для верхней, стоит под тем же углом в 45 градусов. Искусственно воспроизведена вся восточная часть сейда (исключая дольмен); совершенно очевидно, что естественная конфигурация этой восточной стороны плиты-пирамиды была воспринята как нечто глубоко значительное и осмысленное. Вся конструкция (особенно ее западная часть) наглухо заросли мхами, лишайниками, травой, опутаны корнями сосен. Ясно, что в последние десятилетия или скорее века (учитывая малую скорость зарастания скальных возвышенностей в горном Заполярье) человеческие руки не прикасались к сейду.

Предельно четкая и лаконичная структура сейда наверняка отражает столь же стройные мифологические мотивы. Два грота, с запада и с востока, не знаменуют ли собой символические врата, через которые Солнце уходит в Подземный мир и затем воскресает, озаряя утро нового дня или года? Тогда дольмен в восточной части сейда – это своего рода храм солнечного воскресения. А плита-пирамида, скорее всего, олицетворяет Мировую Гору. Храм на ее вершине может, наверное, быть истолкован и как смысловой аналог индуистской Обители Бессмертных (Амаравати) на вершине Меру.

Естественно, следуя логике древних инициатических парадигм, можно предположить, что в структуре Сейда Кондиайна зашифрована схема посвящения в Солнечные мистерии: неофит символически отождествлял себя с умирающим и воскресающим Солнцем, переживая момент своего второго рождения. При этом вполне допустимо, что во время совершения таинства он физически ложился в грот под плитой. Западный грот очень тесен и неудобен, и скорее всего обряд совершался целиком в гроте восточном, хотя нельзя исключить, что погруженного в транс неофита неощутимо для него переносили из западного в восточный грот (о наличии или отстутствии подземного прохода между ними ничего невозможно сказать без детального обследования). Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и версию захоронения в восточном гроте (подобного тому, что было изучено карельскими археологами в Заонежье, в Пегреме, в похожей по конфигурации нише каменной глыбы[13]). В этом случае, опять же согласно традиционной мистериальной парадигме, путь смерти и воскресения предназначался душе умершего.

Нельзя исключить, что имели место все эти функциональные аспекты одновременно, и сейд использовался в различных ритуалах. Тем более, что на глубинном уровне они, безусловно, взаимосвязаны. В справедливости предложенной трактовки убеждает и сопоставление с единственным аналогичным (хотя и весьма приблизительно) памятником – вышеупомянутым карельским захоронением в нише каменной глыбы, самим фактом, что там было захоронение, а значит, глыба над ним так или иначе осмысливалась в контексте заупокойного культа. Впрочем, ниша в Пегреме находится не с восточной, а с северо-западной стороны глыбы, и глыба, хотя и близка по своим габаритам к сейдозерской плите-пирамиде, но имеет форму в целом округлую, неровную и в сущности никак не ориентированную по сторонам света.

Возможно, ориентация таких гротов не играла существенной роли, во всяком случае, в Заонежье той эпохи, когда было сделано захоронение. К счастью, эта эпоха (протосаамская) датируется довольно определенно, по обнаруженному каменному инвентарю и керамике. Это поздний неолит и развитый энеолит, вторая половина III – первая половина II тыс. до н. э., эпоха ямочно-гребенчатой и асбестовой керамики. Именно тогда на территории Карелии почитались скальные формации, зооморфные или антропоморфные, без каких бы то ни было следов искусственного воздействия[14].

Правомерно предположить, судя по характеру заонежского захоронения и по безразличию к пространственной ориентации глыбы (в Заонежье, как и в Ловозерских горах, много скальных и валунных структур различной конфигурации, и есть из чего выбирать), что в это время на севере Фенноскандии имели место редукция древних религиозных представлений, забвение мистериальных парадигм. Действительно: ведь это была уже финальная стадия в развитии единой палеоарктической протокультуры; ямочно-гребенчатая керамика еще обнаруживает удивительное единообразие культуры гигантских регионов Северной Евразии, от Волго-Окского Междуречья до Ледовитого океана и на восток вплоть до палеоазиатских областей. Однако и распад этого гиперборейского единства уже был близок.

Означает ли это, что Сейд Кондиайна значительно старше заонежского памятника? На нынешнем уровне изученности обоих объектов ответить на такой вопрос затруднительно. Не исключено, что в Лапландии просто дольше сохранялись неизменными древние религиозные традиции, отобразившиеся в Сейде Кондиайна. О времени его сооружения в таком случае ничего конкретного сказать невозможно.

Впрочем, косвенные основания для древней датировки Сейда Кондиайна все же имеются. Летом 2002 г. в окрестностях Сейдозера работала киногруппа журналиста Сергея Ильина-Козловского, из Москвы, с Центрального телевидения. Был отснят показанный вскоре (по ОРТ 22 ноября 2002 г. и 5 февраля 2003 г.) фильм «Северная Атлантида», посвященный полярной концепции происхождения человечества и поискам следов гиперборейской протоцивилизации. В сценарии присутствовал оттенок скептицизма, однако финал фильма получился принципиально иным. Дело в том, что участники киноэкспедиции, встретив – как раз на нашей вараке и в ее окрестностях – каменные блоки правильной геометрической формы, откололи с их поверхности образцы для анализа.

Разумеется, эти блоки могли оказаться природными образованиями: геология здешних пород такова, что они часто раскалываются по прямоугольным контурам. Однако результат экспертиз (трассологических?), озвученный в фильме самими проводившими их учеными, был таким: каменные блоки обработаны человеческими руками приблизительно в IX–VIII тыс. до н. э.! Средствами компьютерной графики создатели фильма попытались изобразить, как могли выглядеть древние сооружения более чем десятитысячелетней давности, возвышавшиеся над Сейдозером. Конечно, эти реконструкции в известной мере – произведения искусства, а не научное свидетельство, но грандиозный купол (обсерватории?), безусловно, производит впечатление.

Естественно, это не датировка Сейда Кондиайна. Он мог быть сложен и из остатков древних построек, но спустя сколь угодно долгое время после их разрушения. Однако некую предварительную точку отсчета киноэкспедиция ЦТ несомненно поставила.

Реконструкция сооружений у Сейдозера. Рис. автора по материалам фильма «Северная Атлантида»

Для полноценных культурологических реконструкций религиозного смысла нашего сейда, при почти полном отсутствии вещественных аналогов, логично продолжить поиск схожих мифологических мотивов. С солярной мистерией сейдозерского памятника находится в очевидном родстве известный древнеяпонский (возможно, восходящий к праалтайским и ностратическим истокам) миф о нисхождении Аматэрасу, богини Солнца, в Космическую Пещеру, в результате чего земной мир погрузился во тьму. Этот миф может рассматриваться как воспоминание о полярной ночи в стране предков, как указание на полярный характер исходной мифологической системы. Применительно к Сейду Кондиайна такая параллель свидетельствует о женском облике солярного божества, переживающего смерть и воскресение; это подтверждает высказанное выше предположение о Солнечной Деве, Солнечной Богине древних Лапландских мистерий.

Может быть, уместно сравнить Сейд Кондиайна и со знаменитым гомеровским Гротом Нимф (или Пещерой Нимф, описанной в «Одиссее»). Кстати, зарубежными учеными исследовалась и географическая локализация его реального прототипа[15]. Он расположен в глубине небольшой межгорной долины, выходящей к морю и ориентированной почти точно на север. Ось север – юг является и его главным сакральным направлением, согласно тексту Гомера («Одиссея», XIII, 109–112; в переводе В.В. Вересаева):

…В пещере два входа:

Людям один только вход, обращенный на север, доступен.

Вход, обращенный на юг, – для бессмертных богов. И дорогой

Этою люди не ходят, она для богов лишь открыта.

Неоплатоник Порфирий (232– ок. 305) в трактате «О Пещере Нимф» соотносит ориентацию этого пещерного святилища с зодиакальным кругом (северный вход – со знаком Рака, а южный – со знаком Козерога) и с представлениями о трансмиграции душ: через северные врата души людей нисходят в мир становления, а через южные восходят к богам души бессмертных («О Пещере Нимф», 22–23). Это позднеантичное свидетельство могло отразить и более древние религиозно-мифологические парадигмы – наследие мистерий мегалитической эпохи. Вот как трактует гомеровский сюжет Рене Генон: «Врата людей» в Гроте Нимф – входные врата святилища, символизирующего Космическую Пещеру, традиционно соотносятся с летним солнцестоянием и с зодиакальным знаком Рака, а также с Малыми Мистериями западноевропейского эзотеризма. Врата выхода же – это «врата богов» и посвященных в Великие Мистерии, достигших состояния, более высокого, нежели просто человеческое; они соответствуют зимнему солнцестоянию и знаку Козерога[16].

Однако вряд ли это означает, в сопоставлении Сейда Кондиайна с Гротом Нимф, что различная ориентация памятников по отношению к сторонам света указывает на их сущностное различие. Современные археоастрономы обычно пытаются максимально точно связать такие объекты с небесными светилами, истолковать полученный результат как гороскоп некоего датируемого события и соотнести с эти событием эпоху сооружения памятника. Привязка таких объектов к светилам, безусловно, существовала, но наверняка не была столь жесткой. В традиционном мировоззрении, подчиненном великим ритмам вечного возвращения, важно было указать главные, космические вехи; гороскоп сиюминутного события при этом был абсолютно никчемен и исключался в принципе, – и в древнеегипетских Зодиаках, и в мегалитах Севера.

В Гроте Нимф и в Сейде Кондиайна «врата богов» могли поместить, соответственно, на севере и на востоке просто потому, что по рельефу местности именно там был наиболее яркий естественный свет. И, кстати, доступность, либо недоступность памятника в сезон того или иного праздника годичного литургического цикла – это также фактор вторичный. Сейд Кондиайна, несомненно, был доступен на летнее солнцестояние и мог быть засыпан снегом на зимнее. Но праздновать возле него могли и раз в году, летом, заранее, литургически и символически воспроизводя то, чему надлежало свершиться зимой. Мистериальное содержание, заключенное в структуре сакрального объекта, от этого ничуть не утрачивало своей полноты. А привязка к конкретному ландшафту, ритуально осмысленному как нерукотворная божественная данность, еще более усиливала сакральность памятника и совершаемого возле него обряда.

Было бы непростительной смелостью пытаться воссоздать сейчас этот ритуал во всей его полноте. Однако один его изначальный мотив, похоже, все-таки сохранился, сквозь все прошедшие тысячелетия, в архаичных русских заговорных формулах. Записанные сравнительно недавно, эти заговоры в своей основе справедливо считаются осколками наследия, восходящего к трудноопределимой древности.

«…В восточной стороне на Окияне-море стоит златый камень. На златом камне – церковь престольна, в церкви престольной – Мати Мария спала-почивала…» «…В сине море есть остров, на острове стоит святая церковь, во святой церкви есть престол, на престоле сидит Богородица и держит злато блюдо в коленях…»[17] Остров в Океане – маркер Центра Мира; именно к этому сакральному локусу приурочен «златой камень», на котором стоит храм Великой Богини (Богородицы в христианизированном варианте).

Сохранились и более архаичные варианты, в которых место храма занимает просто «дом», «изба», хотя сакральность этих объектов не вызывает сомнений. «…В море-Окиане лежит Алатырь камень, на том камне Алатыре стоит дом…» «Есть великий Океан; по море [Поморье? – Е.Л.], в том великом Океане море есть камена изба; в этой каменной избе сидят три сестры, самому Христу дочери…» «На море на Окияне, на острове на Буяне стоит светлица, во светлице три девицы…»[18]. Вот искомое слово, связанное с идеей религиозного праздника, святок, – светлица. Вознесенная, в пространстве мифа, на бел-горюч камень, она, возможно, и являет собой архетип одного из протохрамов тройственной Великой Богини, держательницы тайн мироздания, предстающей в трех своих ипостасях: Дева, Матерь, Старица.

ВОЛШЕБНЫЕ КАМНИ В КРУГАХ

Сейчас мы уже не знаем точно, в связи с какими конкретно мегалитическими памятниками написал Н.К. Рерих в 1903 г. в статье «Подземная Русь» свои знаменитые слова: «Пусть наш Север кажется беднее других земель. Пусть закрылся его древний лик. Пусть люди о нем знают мало истинного. Сказка Севера глубока и пленительна. Северные озера задумчивы. Северные реки серебристые. Потемнелые леса мудрые. Зеленые холмы бывалые. Серые камни в кругах чудесами полны».

О чем эти прекрасные слова? О северных лабиринтах, сложенных из камней? А может быть, интуитивным прозрением художника Рерих коснулся каких-то еще более общих, архетипических образов северных святынь?

В 1987 г., прокладывая свой последний полевой маршрут на Кольском Севере, А.Л. Никитин, вместе с мурманским краеведом Виктором Сергеевичем Георги, прошел обширный и малоизученный участок Терского берега – северного побережья Белого моря. Здесь, к востоку от устья могучей реки Варзуги до села Чаваньга, почти в трех сотнях километров от железной дороги, А.Л. Никитин ранее не проводил археологических обследований (исключая рекогносцировку с самолета, с местного «тихохода»). Было пройдено Кузоменское Лукоморье – песчаная излучина в несколько десятков километров, в свое время превратившаяся в арктическую пустыню после непродуманной вырубки здесь лесов в конце XIX – начале ХХ вв.

Западная часть Лукоморья начинается от выходящих к морскому берегу скалистых крутояров мыса Корабль и плато в районе тоневой избы Великие Юрики. На этом плато А.Л. Никитин обследовал древний некрополь, состоящий из нескольких валунных курганов среди полярных березок и множества плохо сохранившихся плиточных могил, каменных ящиков из местного сиреневого песчаника.

Отсюда к востоку тянутся песчаные пляжи Лукоморья, ныне практически покинутые людьми; обезлюдевшее село Кузомень находится в стороне от моря, на Варзуге, а в устье реки среди безжизненных красно-желтых песков стоят лишь несколько домов небольшой деревни Устье Варзуги. К востоку от реки пески вскоре сменяются подступившим к морю густым и невысоким еловым лесом; он искорежен ветрами, и местами деревья превратились в прижавшиеся к земле плотные наклонные навесы – идеальное место для жизни медведей, которых здесь очень много. На морском песке теперь не встретишь человеческий след, а вот медвежьих – сколько угодно. Сами же медведи не показываются человеку и при его приближении скрываются, то ли из страха, то ли из уважения…

Еще восточнее, там, где начинается территория старинных тоневых хозяйств уже не кузоменских, а принадлежавших жителям села Чаваньга, из песка вновь выходят скалы, по большей части гранитные: поднимаются из берегового песка стенами почти нацело разрушенной временем баснословно древней твердыни (архейским гранитам – до двух миллиардов лет). Скалистые мысы здесь порой выходят далеко в море и в шторм принимают на себя яростные удары холодных волн, защищая от них небольшие бухточки. Именно в таких местах, как не раз говорил А.Л. Никитин, и нужно искать следы селений древних мореходов, следы «народа Белого моря».

Здесь Андрей Леонидович и сделал открытие, о котором почти не писал, потому что не провел детальных исследований. Но открытие потрясло его необычностью пережитого. Предоставим слово ему самому.

«…Я стою на холодных, влажных камнях, рюкзак тянет плечи, ноет спина, и затекли ноги, но в легком дрожании воздуха вокруг проступают иные места и иные картины – каменные осыпи Великих Юриков, которые мы покинули несколько дней назад, гигантские спирали соловецких лабиринтов, а над ними дрожат и плывут в мареве очертания неведомых мне берегов, где к небу возносятся каменные глыбы, отесанные и воздвигнутые руками человека…

Пульсирует кровь, видения возникают и пропадают, всплывают снова, голова слегка кружится от усталости, от испарений, от запаха цветущего багульника, долетающего из тундры… И постепенно я начинаю догадываться, что совсем не усталость наливает свинцом мои ноги и не золотые россыпи солнца над вечерним морем вызывают мои видения. Причина, по-видимому, в этих камнях. Раньше такие места населяли эльфами и феями, сюда приходили, чтобы спросить у них совета и помощи, здесь человек открывал для себя присутствие иных миров и других измерений – тех, что не мог охватить и постигнуть логикой своего сознания…

Мы стоим не просто на поле черных камней. Мы стоим на одном из древних святилищ Берега, таинственным образом связанном с другими такими же местами Севера…

Высоко взнесенная над морем, слегка покатая площадка ограничена с одной стороны обрывом к воде, а с двух других – крутыми склонами, спускающимися в небольшие долинки с бухтами. Она полого поднимается своей четвертой стороной вверх, скрываясь за перевалом, но на половине подъема рассечена надвое невысокой и широкой грядой, сложенной из валунов. Гряда идет параллельно берегу моря, и в нескольких местах над ней поднимаются отдельные кучи черных камней с провалами в центре, похожие на рухнувшие внутрь каменные гробницы.

Выше этой гряды начинается ровная, напоминающая ухоженное поле или подстриженный газон желто-зеленая поверхность тундры. Там нет ни единого камня, ни одного валуна. Зато ниже к морю начинается хаос черных камней, среди которого в глаза бросаются такие же каменные кучи, как те, что встроены в тело каменной гряды. Еще одна такая гряда-стена отходит перпендикулярно от первой и тянется к берегу, разделяя каменный хаос на две равные части.

Все это удивительно напоминает сооружения «мыса лабиринтов» на южном берегу острова Анзер в Соловецком архипелаге. И не только их. Такие же каменные кучи лежат в кольце из лабиринтов на Большом Заяцком острове, образуя древний могильник, сходный с тем, что был мною найден между Кузоменью и Кашкаранцами, на противоположном от нас конце Лукоморья, на Великих Юриках…»[19]

Это образное, эмоциональное описание на деле исключительно точно. У настоящего ученого даже то, что граничит с личным мистическим опытом, приобретает характер научного свидетельства, в котором выделено главное. Обстоятельства тогда не позволили А.Л. Никитину заняться исследованиями открытого святилища: не было времени даже для составления его схематического плана. Тем не менее, несколько абзацев текста вместили и важнейшие типологические признаки мегалитического сооружения, и упоминание его аналогов, и описание окружающего ландшафта, совершенно необходимое в данном случае – для осмысления этого памятника, да и просто для того, чтобы вновь обнаружить его на бескрайних просторах Беломорского побережья среди песчаных дюн и тундровых березок, среди валунных россыпей и скал.

Святилище на Терском берегу. Рис. автора

Было тогда у А.Л. Никитина и ощущение достаточности, завершенности того, что сделано и обретено: «…Сейчас я довольствуюсь тем, что открылось моим глазам, и не ищу дальнейшего. Я прощаюсь с Берегом – и он провожает меня золотом полярного солнца, развертывает передо мной самые лучшие свои пейзажи, осыпает на каждом шагу дарами, чтобы краткая череда этих дней осталась в моей памяти как один сверкающий праздник жизни.

Это древнее святилище – последний подарок Берега.

И, благодарный, я оставляю его другому»[20].

Другой отправился в этот блистающий мир незакатного жемчужного света между морем и небом восемь лет спустя, в 1995 г. В одиночку. В безмолвии, не нарушаемом ничем, кроме голосов ветра и чаек, шума волн и шелеста полярных трав. Побывал на разрушенном некрополе Великих Юриков, прошел через красно-желтую «марсианскую» пустыню Кузоменского Лукоморья, благополучно миновал медвежье чернолесье перед чаваньгским участком Терского берега, переждал шторм с ливнем на заброшенной фактории у скалистого мыса Крутая Гора. И достиг святилища.

Его инаковость по отношению к окружающему действительно ощущается сразу, сильно и бесповоротно. Валунные стены, в принципе невысокие, возносятся над тропой, ведущей в сторону Чаваньги, словно развалины непостижимой твердыни. Непостижимой потому, что, начав внимательно обследовать эти стены, местами протянувшиеся не на одну сотню метров, испытываешь двойственное чувство. Сами по себе валуны эти настолько органичны, соприродны, что вблизи кажутся древними береговыми валами, оставшимися на былых морских террасах. Но поднимаешь взгляд – и сознаешь, что они организованы, одушевлены неким иным началом, не похожим ни на хозяйственную целесообразность, ни на законы привычной нам храмовой архитектуры, которая почти всегда геометрична и технологична, выстроена по линейке и циркулю. Знакомые нынешним людям цивилизационные модели утратили девственный, дивий мегалитизм, столь властно царствующий здесь.

Основу структуры святилища образуют три длинных, слегка спрямленных дуги валунных стен или гряд, в современном состоянии высотой около метра. Они возвышаются на слегка террасированном склоне, тремя плавными ступенями восходя к округлой грунтовой площадке-вершине, как бы защищая ее со стороны моря. Между первой (нижней) и второй стенами – неглубокий ров с несколькими перемычками. Контуры рва нечетки: то ли валуны, необработанные и ничем не сцементированные, постепенно обваливались, оплывали, то ли изначально были лишь обозначены, – это ведь не настоящая крепость. Между второй и третьей стенами ров не прослеживается; они расположены ближе друг к другу и образуют как бы проход между кольцами гигантского незавершенного лабиринта.

Некоторое сходство с конструкцией лабиринта проявляется и в том, что эти стены, как совершенно точно заметил Андрей Леонидович Никитин, прорезаны перпендикулярными им проходами. Если главные стены-дуги ориентированы примерно в направлении восток – запад, то пересекающие их проходы ведут на север, к вершине возвышенности. В разрыве первой стены сохранились как бы остатки входных врат и небольшие участки стен поперечного прохода. А вот дальше на север, за рвом, гораздо более выразительные врата во второй стене фланкированы осыпавшимися валунными башенками, подобными кельтским кайрнам Британских островов или валунным курганам Соловецкого архипелага и некрополя на Великих Юриках, с которыми их и сравнивал А.Л. Никитин.

Шкалина Г.Е. Традиционная культура народа мари. – Йошкар-Ола, 2003. – С. 92 сл.

Шявыр – древнейший музыкальный инструмент народа мари (Сб. статей). – Йошкар-Ола, 2003.

О мегалитической религии Великой Богини и о специфике мегалитической цивилизационной модели см. работы Роберта Грейвса, Рене Генона, Германа Вирта, Марии Гимбутас, Ю.В. Андреева, Э.Л. Лаевской.

Майер Р. В пространстве – время здесь… История Грааля. – М.: Энигма, 1997. – С. 84–86, 286–287, 307.

Перевод с древнегреческого оригинала по изданию: Дионисий Ареопагит. О Божественных именах. О мистическом богословии. – СПб.: Глаголъ, 1994. – С. 340. Цель нового перевода отрывка из этого высочайшего творения богословской мысли, уже переводившегося, причем блистательно, на церковно-славянский и русский языки, заключается в том, чтобы максимально точно соблюсти необходимую в данном случае терминологию оригинала. (Здесь и далее в этой книге все особо не оговоренные переводы выполнены автором.)

Намкай Норбу. Друнг, дэу и бон. Традиции преданий, языка символов и бон в Древнем Тибете. – М.: Либрис, 1998. – С. 216.

Некрополь у Великих Юриков описан А.Л. Никитиным в его книге «Костры на берегах» (М.: Молодая гвардия, 1986).

Сказания Красного Дракона: Волшебные сказки и предания кельтов. – М.: Менеджер, 1996. – С. 301.

Сюжет излагается по статье: Conty P. The Geometry of the Labyrinth // Parabola (NY). – Vol. 17, № 2, May 1992. – Р. 8–9.

См. работы Б.Г. Тилака, Н.Р. Гусевой, С.В. Жарниковой.

Окладникова Е.А. Модель Вселенной в системе образов наскального искусства Тихоокеанского побережья Северной Америки. – СПб.: МАЭ РАН, 1995. – С. 263.

Косарев В.Д. Зверь и женщина: образы палеолита и традиционные религиозные верования // Краеведческий бюллетень, № 4. – Южно-Сахалинск, 2004. (Цитируется по электронной версии: http://kosarev.press.md/Feman-1.htm)

Журавлев А.П. Заонежье в эпоху камня – раннего металла. – Петрозаводск, 1994. – С. 67, 69; Журавлев А.П. Пегрема. – Петрозаводск, 1996. – С. 15, 16, 50.

Мельников И.В. О культовых камнях на территории Карелии // Святилища: археология ритуала и вопросы семантики. – СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 2000. – С. 138.

См., например: Cuisenier J. Le pйriple d’Ulysse. – Paris: Fayard, 2003. – P. 46–49.

Генон Р. Символы священной науки. – М.: Беловодье, 1997. – С. 259.

Русские заговоры и заклинания. Материалы фольклорных экспедиций 1953–1993 гг. / Под ред. Проф. В.П. Аникина. – М.: Издательство Московского университета, 1998. – С. 375 (№ 2388), 181 (№ 1005).

Русские заговоры. – М.: Пресса, 1993. – С. 60 (№ 104), 45 (№ 55), 49 (№ 68).

Никитин А.Л. Остановка в Чапоме. – М.: Советский писатель, 1990. – С. 441–442.

Никитин А.Л. Остановка в Чапоме. – М.: Советский писатель, 1990. – С. 448.

Источник:

modernlib.ru

Лазарев, Евгений Сергеевич Друиды Русского Севера в городе Воронеж

В представленном интернет каталоге вы можете найти Лазарев, Евгений Сергеевич Друиды Русского Севера по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить прочие книги в категории Наука и образование. Ознакомиться с свойствами, ценами и рецензиями товара. Транспортировка выполняется в любой город России, например: Воронеж, Магнитогорск, Тюмень.