Книжный каталог

Егорычев, Николай Григорьевич Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Н.Г. Егорычев в 1962—1967 гг. — первый секретарь Московского горкома КПСС, член президиума Верховного совета СССР, член ЦК КПСС, посол в Дании и Афганистане. Автор вспоминает о тяжелых годах детства без отца в дружной и большой семье, об огромной любви матери, о юности, комсомольских и студенческих годах, о периоде зрелости и государственной службы, о сложных отношениях с Н.С. Хрущевым и Л.И. Брежневым. С высоты прожитых лет он осмысливает свою жизнь и приоткрывает завесу над эпохальными событиями в жизни страны, свидетелем и активным участником которых он был. Книга позволяет увидеть палитру многогранной жизни политика и дипломата, а также по-новому оценить известные факты из истории нашего государства.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Егорычев Н. Солдат Политик Дипломат Воспоминания об очень разном Егорычев Н. Солдат Политик Дипломат Воспоминания об очень разном 655 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Николай Егорычев Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном Николай Егорычев Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном 249 р. litres.ru В магазин >>
Н. Г. Егорычев Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном Н. Г. Егорычев Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном 579 р. ozon.ru В магазин >>
Николай Байбаков Косыгин. Вызов премьера (сборник) Николай Байбаков Косыгин. Вызов премьера (сборник) 69.9 р. litres.ru В магазин >>
Бисмарк как дипломат Бисмарк как дипломат 359 р. ozon.ru В магазин >>
Алик Гасанов Беспонтовый. Рассказы о жизни, про жизнь и за жизнь, сборник №2 Алик Гасанов Беспонтовый. Рассказы о жизни, про жизнь и за жизнь, сборник №2 120 р. litres.ru В магазин >>
Николай Платошкин Че Гевара Николай Платошкин Че Гевара 639 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Скачать торрент Егорычев Николай - Солдат

Скачать торрент Егорычев Николай - Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном (2017) FB2 Скачать Egorychev.Soldat.fb2.torrent Скачать Egorychev.Soldat.fb2.torrent

Номер: Егорычев Николай

Жанр: История, Военная история, Биографии и мемуары

Н. Г. Егорычев в 1962–1967 гг. – первый секретарь Московского горкома КПСС, член президиума Верховного совета СССР, член ЦК КПСС, посол в Дании и Афганистане.

Автор вспоминает о тяжелых годах детства без отца в дружной и большой семье, об огромной любви матери, о юности, комсомольских и студенческих годах, о периоде зрелости и государственной службы, о сложных отношениях с Н. С. Хрущевым и Л. И. Брежневым. С высоты прожитых лет он осмысливает свою жизнь и приоткрывает завесу над эпохальными событиями в жизни страны, свидетелем и активным участником которых он был. Книга позволяет увидеть палитру многогранной жизни политика и дипломата, а также по-новому оценить известные факты из истории нашего государства.

Источник:

mrutor.org

Terra Incognita

Егорычев, Николай Григорьевич Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном

Наивно было бы думать, что начавшийся процесс демократизации устраивал в партии всех. Большая часть действовавших в то время партийных кадров сложилась во времена культа личности Сталина, то есть в самые тяжелые времена. Мое поколение прошло мимо этого. Мы были в стороне от большой политики.

В то же время старшее поколение – такие, как Хрущев, Брежнев и многие другие, которых было большинство в руководстве, – сложились как политики в самые тяжелые годы культа личности. Культ личности их искалечил. Они жили в обстановке страха и подозрений, давления на их совесть, видели, как арестовывают невинных людей. В их поступках подчас проявлялся инстинкт самосохранения – обыкновенная человеческая слабость. Поэтому многие из старых кадров, оглядываясь в прошлое, опасались слишком быстрого процесса демократизации, боялись, что их в лучшем случае скоро выбросят с политической арены, но могут поступить и так, как это было при Сталине.

Хрущев, видимо, сам испугался тех изменений, которые пошли в партии после XXII съезда. В Москве курс на демократизацию набирал все большую силу. Хрущева очень настораживали демократические веяния в среде творческой интеллигенции Москвы. Он настоятельно требовал от нас усиления идеологической работы в этих кругах. Москва должна была стать примером такой работы для всей партии. Я хорошо понимал обстановку, но для меня лично настроения москвичей были гораздо ближе, чем «шаг вперед, два шага назад» в политике Хрущева.

Так возникли принципиальные разногласия между Центром и Москвой, которые не выплескивались наружу и до поры до времени не мешали нормальному ритму городской жизни…

Первое поручение, которое я получил от П. Н. Демичева, когда в феврале 1961 года пришел в МГК вторым секретарем, – заняться идеологией, хотя я был далек от этих вопросов. Пробным шагом в этой области был мой поход на выставку шестнадцати молодых художников на Беговой улице. Я должен был решать: открывать или не открывать эту выставку, так как на ней было представлено много модернистских работ.

Я осмотрел выставку, побеседовал со многими художниками. Они смотрели на меня настороженно, у всех в глазах вопрос: «Ну как? Откроют?» Меня это даже удивило. Я сказал:

– Открывайте, конечно. Кому это нравится – пусть посмотрят.

Во всяком случае, как я полагал, нашей идеологии это никак не навредит.

В конце ноября 1962 года я ознакомился с выставкой, организованной в Центральном выставочном зале Манежа к 30-летию МОСХ. Действовала она уже около месяца и вызвала большой интерес москвичей и гостей столицы. За это время ее посетили более 100 тысяч зрителей.

Занявшая весь первый этаж Манежа выставка действительно оказалась очень интересной: показали все самое лучшее, что было создано за тридцать лет работы Московской организации Союза художников. Экспонировалось более двух тысяч произведений. Они были разнообразны по тематике, жанрам, творческим приемам, исполнительской манере.

1 декабря Хрущев с большой группой партийных и советских руководителей посетили эту выставку. В осмотре, который продолжался несколько часов, приняли участие почти все члены политбюро ЦК, заведующие некоторыми отделами ЦК КПСС. Здесь также присутствовали министр культуры СССР Е. А. Фурцева, главные редакторы газет «Правда» П. А. Сатюков и «Известия» А. И. Аджубей. У меня вызвало некоторое недоумение, когда я поначалу не увидел в этой представительной группе Л. Ф. Ильичева – секретаря ЦК по идеологии.

Объяснения при осмотре выставки давали первый секретарь правления Союза художников СССР С. В. Герасимов, президент Академии художеств СССР Б. В. Иогансон, секретарь правления Союза художников СССР Е. Ф. Белашова, председатель Московского отделения Союза художников Д. К. Мочальский и другие художники и скульпторы. Хрущев и его спутники нормально реагируют: что-то им нравится больше, что-то – меньше.

После того как они осмотрели работы на первом этаже, Хрущева – неожиданно для меня – повели на второй этаж. Я недоуменно спрашиваю: «Куда всех ведут?»

Как потом выяснилось, «отсутствующий» Ильичев за ночь (!) до посещения выставки руководителями ЦК распорядился собрать по квартирам работы молодых абстракционистов и следил за их размещением на втором этаже вне выставки МОСХ. Он и авторов пригласил. Те вначале были очень довольны, что их работы хотят показать. Но оказалось, что кому-то очень хотелось столкнуть их с Н. С. Хрущевым.

Провокация удалась. Хрущев, как только увидел эти работы, побледнел и стал кричать: «А это что такое? Разве это искусство? Это написано не рукой человека, а намалевано хвостом осла! А вы кто такие? – кричал он, обращаясь к молодежи. – Это не искусство, и вы не художники! Вы педерасты!» И пошел, и пошел… Распалился совсем!

Я таким взбешенным видел Хрущева до этого только один раз – 1 мая 1960 года, когда сбили американский самолетшпион У-2 около Свердловска.

Потом подходит к макету памятника, который сделал Эрнст Неизвестный, смотрит. Тот стоит рядом. Оба молчат. Наконец Неизвестный начал говорить:

– Никита Сергеевич! Я всю войну был на фронте. Капитан, артиллерист, имею ранение. Я многих своих товарищей потерял и хочу увековечить память об этих героях. Вот это макет того памятника, который, мне казалось, надо бы создать.

И начал объяснять идею своей работы. Никита Сергеевич молча выслушал, развернулся и ушел. Но у всех присутствующих осталось очень тяжелое впечатление от этой спровоцированной Ильичевым и Сусловым сцены.

«Правда», конечно, сразу же «отреагировала». Полотна второго этажа были названы «мазней», «патологическими вывертами», «жалким подражанием растленному формалистическому искусству буржуазного Запада».

Традиционно Московский горком партии был обязан реагировать на такого рода события. Разумеется, это входило и в планы организаторов провокации. Однако мы сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Но этим дело не кончилось. Через две недели, 17 декабря, состоялась встреча Хрущева с творческой интеллигенцией в Доме приемов на Ленинских горах. Собралось человек четыреста. Всех посадили за столы, подали чай, кофе, закуски. Разговор шел по-крупному. Солженицын не выходил к микрофону – выступал с места, и мы не слышали, о чем там речь шла. Только услышали, как Хрущев сказал после его выступления:

– Видимо, правильна народная пословица: горбатого только могила исправит.

А в ответ реплику из зала:

– Товарищ Хрущев, прошли времена, когда могилами исправляли!

После этого речей больше не было. И эта встреча не удалась.

В начале марта 1963 года состоялась новая встреча с деятелями культуры. На этот раз собрались в Свердловском зале Кремля. Ильичев сделал доклад. Хрущев сидел мрачный. Но вот на трибуну выходит поэт Андрей Вознесенский и начинает свою речь словами:

– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…

Хрущев мгновенно взрывается:

– Ну и что, что беспартийный? Чем гордишься? Чем хвалишься? Это что, большая заслуга быть беспартийным?!

Вознесенский снова начал:

– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…

– Ну что ты заладил – беспартийный, беспартийный, – вновь обрывает его Хрущев.

– Никита Сергеевич, я не состою в партии…

– …но я написал поэму о Владимире Ильиче Ленине.

Хрущев промолчал, но не извинился. Вот на такой ноте и проходила эта встреча.

Думаю, что на проведение встреч с творческой интеллигенцией после XXII съезда партии Хрущева подбили его ближайшие советчики из ЦК КПСС, которых возглавляли тогда Л. Ф. Ильичев и член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов.

Хрущев передоверился этим людям, и они навязали ему свое субъективное мнение по столь сложным и чувствительным для интеллигенции вопросам, как развитие советского искусства, партийность литературы и искусства, социалистический реализм.

Не хотелось бы подробно останавливаться на содержании этих встреч. Прошли они постыдно плохо и оставили очень тяжелое впечатление. А сам Хрущев весьма основательно подорвал свой авторитет среди творческой интеллигенции.

О том, как реагировали другие слои интеллигенции на выходки Хрущева, можно проиллюстрировать следующим фактом. У меня были очень добрые отношения с академиком Петром Леонидовичем Капицей, которые как раз и начались с этих выставок молодых художников.

Однажды мне доложили, что Капица в своем институте развесил самые спорные картины этих художников и к нему валом идут посетители. Я поехал к нему посмотреть. В кабинете Капицы, когда мы остались наедине, я спросил его:

– Петр Леонидович, зачем вы это делаете? Ведь ясно же, что это вызов Хрущеву! Разве вы мало настрадались при Сталине? Теперь хотите еще с Хрущевым поссориться? Я хочу вам сказать как человек, втянутый в большую политику, – нельзя этого делать.

– Теперь другие времена, – упрямо возразил ученый. – А я и раньше, и теперь не терплю насилия над личностью. Вот скажите, – неожиданно спросил он меня, указывая на рисунок, висевший на стене, с изображением Дон Кихота и Санчо Пансы, – что вы думаете об этом рисунке?

– Я не знаю, кто его автор, но думаю, это настоящий художник, – осторожно ответил я.

– Ха-ха-ха! Так это же Пикассо! – радостно воскликнул Капица.

С тех пор мы стали с ним друзьями.

Судя по всему, Хрущев не понимал и потому не любил современное искусство. Впрочем, и все мы, партийные и советские работники того времени, с головой погрязшие в различных хозяйственных проблемах, не очень-то много времени и внимания уделяли вопросам литературы и искусства и, следовательно, не очень грамотно разбирались в этих вопросах.

Московскому партийному руководству пришлось выдержать сильное давление «сверху», чтобы не допустить расправы с теми, кого критиковал Хрущев на этих встречах. В аппарате ЦК напрямую требовали от МГК принятия «конкретных мер». На меня лично обрушился Ильичев:

– Почему не принимаете меры? Почему никто не наказан в Союзе писателей? Ваша «Вечерняя Москва» – это бульварная газета. Она вообще не понимает своей роли в этом деле.

Он обвинял МГК в беспринципности. Я не соглашался со всеми этими обвинениями и предложил вынести наш спор на рассмотрение Президиума ЦК КПСС. Ни Ильичев, ни Суслов не решились. Я хорошо понимал, что Суслов и Ильичев, подставив Хрущева, теперь уже моими руками хотели «таскать каштаны из огня» – громить творческие союзы Москвы.

Чтобы снять напряжение, мы провели совещания с работниками всех московских творческих союзов, в частности, с товарищами из Союза писателей. Обсудили, что им надо было делать, какие сделать выводы. Не желая услышать обвинение в самоустранении, я даже беседовал с представителями Союза композиторов, в деятельности которого менее всего разбирался. Доклад мне написали исключительно серый, бездарный. Мероприятие было проведено «для галочки».

Мы, конечно, кое-кого задели – не без этого. Иначе и нельзя было, так как я знал, что на каждом таком совещании в зале сидят люди из ЦК и, если что-нибудь будет «не так», немедленно нажалуются Хрущеву. Но мы отлично понимали и то, что, если Москва начнет делать оргвыводы, как это требовал Ильичев, эта волна немедленно пойдет по всей стране, да еще в более извращенной, более жесткой форме, и последствия будут непредсказуемыми. Как бы там ни было, но ни один волос с головы критикуемых не упал. Москва не допустила расправы с инакомыслящими в искусстве.

В результате я доложил Никите Сергеевичу, что творческая интеллигенция – надежный оплот партии. Хрущев удовлетворенно ответил: «Нам только того и нужно было»…

Меня упрекали в том, что я незаслуженно освободил А. В. Эфроса от руководства Ленкомом. В Москве было несколько театров и концертных залов, которыми мы не занимались. Среди них Большой и Малый театры, консерватория, Дворец съездов.

Театром Ленинского комсомола занимался ЦК ВЛКСМ, который все вопросы по этому театру решал напрямую с ЦК КПСС. У руководства ЦК ВЛКСМ не сложились нормальные отношения с Эфросом. Он был очень самостоятельным и не терпел ни малейшего давления со стороны. Дело дошло до того, что его вот-вот должны были освободить. В это время оказалась вакантной должность главного режиссера в Театре на Малой Бронной. Я пригласил к себе Эфроса и предложил ему перейти в этот театр. Сказал, что мы высоко его ценим, но не в наших силах сохранить его в Ленкоме. Он был расстроен, но понимал, что отношения с ЦК ВЛКСМ и ЦК КПСС ему уже не поправить. Дал согласие на переход и попросил лишь, чтобы я помог ему взять с собой из Ленкома нескольких артистов для улучшения труппы Театра на Малой Бронной.

А что сейчас говорят об этом, пусть останется на совести тех, кто говорит…

В то время неуютно чувствовали себя в искусстве многие наши крупнейшие деятели культуры. Приведу лишь два примера. Оба они относятся к Академии художеств СССР.

Накануне открытия персональной выставки народного художника СССР Павла Дмитриевича Корина в выставочных залах Академии художеств туда приехала министр культуры Фурцева.

…Я с большим уважением относился к Екатерине Алексеевне Фурцевой как к крупному политическому деятелю. Это мнение не изменил и сейчас. Она оставила о себе самую добрую память в Москве тем, что много сделала для развития города, занимая пост первого секретаря МГК КПСС. Была она женщина обаятельная, умная, образованная, хороший организатор, прекрасный оратор, человек с твердым характером и очень справедливая. На ее женские плечи легла основная тяжесть работы по созданию в Москве базы строительства и стройиндустрии, и она блестяще справилась с этой задачей. Фурцева никогда не давала в обиду московские кадры, хотя сама могла критиковать довольно сурово. Мы чувствовали себя при ней как за каменной стеной. Именно она давала согласие на мое избрание первым секретарем Бауманского района.

Оказалось, однако, что на посту министра культуры СССР многие ее прекрасные качества ей не только не помогали, а, наоборот, даже вредили в работе с творческой интеллигенцией. Ей не хватало гибкости, такта, внимания к творческим работникам, может быть, и терпения. По-видимому, эта должность была не для нее. Но и на этом посту ей многое удалось сделать. Помню, как она жала на меня, чтобы закончить строительство МХАТа на Тверском бульваре, нового здания для Третьяковки. Что-что, а давить она умела…

Увидев великолепно написанные Кориным образы священнослужителей, нищих и других представителей старого мира, эскизы которых художник готовил для своей огромной работы «Русь уходящая», Фурцева страшно возмутилась и категорически потребовала: «Всех попов убрать, выставку в таком виде не открывать!»

Позвонили мне. Я срочно приехал на Кропоткинскую. Разгорелся спор. Никакие доводы на Екатерину Алексеевну не действовали. Даже тот факт, что М. Горький очень высоко ценил эти портреты и выпросил у Сталина особняк для художника, чтобы создать ему необходимые условия для работы. Пришлось пустить в ход последние аргументы, что, мол, эта выставка открывается в Москве не по линии Министерства культуры СССР, а посему мы, москвичи, несем полную ответственность за ее проведение и принимаем решение – поддержать выставку народного художника СССР Корина.

Выставка прошла с огромным успехом. Позднее она демонстрировалась в США. А с Павлом Дмитриевичем Кориным мы стали после этого близкими друзьями до самых последних дней его жизни…

Второй случай был просто курьезный. Народный художник СССР Сергей Тимофеевич Коненков открывал свою выставку в Доме Академии художеств. За несколько часов до открытия туда опять же приехала Екатерина Алексеевна.

Все шло хорошо, пока она не подошла к бюсту Хрущева. Увидев работу, она потребовала убрать ее из экспозиции, так как, по ее словам, «выполнен бюст плохо, карикатурно и позорит нашего лидера». И здесь, как говорится, нашла коса на камень. Коненков категорически заявил, что в этом случае выставки не будет. Министр культуры стояла на своем. Ни о чем не договорившись, Фурцева уехала. Организаторы выставки остались в полной растерянности, не зная, что им дальше делать. Пришлось мне снова ехать на Кропоткинскую.

Я, конечно, сделал вид, что ничего не знаю о посещении министра культуры. Долго ходил по выставке в сопровождении Коненкова. Очень хвалил его действительно прекрасные работы.

Подойдя к бюсту Хрущева, я долго стоял около него и молчал: Екатерина Алексеевна была абсолютно права, но как сказать об этом скульптору? Коненков с напряжением ждал рядом.

Бюст был из белого мрамора. Выдающийся скульптор ухватил одно из характерных выражений лица Хрущева, которое иногда делало его физиономию какой-то несимпатичной. А выполненный в мраморе портрет нашего лидера, да еще несколько утрированно, действительно выглядел карикатурно. Пауза затягивалась. Наконец я говорю:

– Ну, Сергей Тимофеевич, это же гениально! Это же вылитый Никита Сергеевич! Как вы ухватили это выражение? Ведь Никита Сергеевич так многолик. Поздравляю вас!

Все это было сказано громко, чтобы окружающие нас люди могли слышать. Коненков был очень доволен. Его напряжение прошло. Он даже как-то ожил, засветился:

– А вот Фурцева этот портрет раскритиковала.

– Не могу согласиться с Екатериной Алексеевной. И буду везде отстаивать свое мнение.

Затем отвел его в сторону и тихонечко так, чтобы никто не слышал, говорю:

– Бюст настолько хорош и реалистичен и так точно передает схваченное вами выражение лица Никиты Сергеевича, что тот может ведь и обидеться, так как все его приукрашивают в духе социалистического реализма, изображают его этаким красавцем мужчиной, подхалимствуя перед ним. А вы дали его не очень красивым человеком.

Для Коненкова это оказалось неожиданным аргументом. Он сказал, что как-то раньше не подумал об этом, ну а уж если Никита Сергеевич может обидеться, а он этого ни в коем случае, естественно, не хочет, то, пожалуй, лучше этот бюст и не выставлять. Так был урегулирован этот конфликт. Но отношение к Фурцевой и у Коненкова, и у других художников от этого, мягко говоря, не улучшилось.

По сути дела, то же самое произошло у Фурцевой с Ростроповичем. В результате знаменитый виолончелист оказался за рубежом, а советское искусство от этого лишь крупно проиграло.

К сожалению, подобные примеры можно было бы продолжить. Все это в конечном счете обернулось для партии потерей авторитета среди творческой интеллигенции, который никакими Государственными и даже Ленинскими премиями восстановить было невозможно. Чем больше ошибок делал Хрущев, тем громче расхваливали его средства массовой информации и члены Президиума ЦК, оказывая плохую услугу как Хрущеву, так и партии.

Следует учитывать, что сегодня деятельность Хрущева рассматривается на фоне брежневского застоя, приведшего страну к кризису. А в то время к ее оценке подходили с позиций начавшегося после XX съезда партии процесса демократизации, возвращения к ленинским принципам и нормам партийной жизни, то есть более строго.

Таким образом, Хрущев сам вел дело к своему освобождению, что и произошло на октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1964 году.

Сейчас можно слышать и читать утверждение о каком-то заговоре против Хрущева. Это не так. Это была подготовка к пленуму ЦК партии для вполне законного обсуждения ошибок Хрущева, но проводилась эта подготовка скрыто. Другого пути в то время не было.

Правда, как оказалось, объединились тогда люди с разными убеждениями. С одной стороны, это были те, кто не желал борьбы с культом личности. Их возглавлял Брежнев. С другой стороны, были мы, молодые. Нас в руководстве было совсем немного. Мы отвернулись от Хрущева, поскольку убедились, что он отошел от курса на развитие демократии.

Мнение о необходимости отправить Хрущева в отставку разделяли многое слои: творческие работники, ученые, возмущенные грубыми нападками на них со стороны Хрущева; многие военные, не согласные с приоритетным развитием стратегического ядерного оружия за счет других родов войск; ведущие хозяйственные руководители во главе с Косыгиным, не смирившиеся с созданием совнархозов; партийные руководители на местах, «передравшиеся» в связи с разделением партии на промышленную и сельскую. Да и народ не был удовлетворен деятельностью Хрущева, наобещавшего больше, чем можно было сделать.

Однажды меня пригласил к себе П. Н. Демичев. Мы доверяли друг другу с тех пор, как я был у него вторым секретарем в МГК. Он отвел меня к окну и с волнением сказал:

– Знаешь, Николай Григорьевич, Хрущев ведет себя неправильно.

– Петр Нилович, я давно вижу, что он ведет себя не так, как надо. И этот вопрос нам надо как-то решать.

Подготовка к пленуму началась уже в июне 1964 года. Дело это было непростое, даже опасное. Ведь надо было выяснить отношение большинства ЦК к поведению и ошибкам Хрущева. Возглавил подготовку Л. И. Брежнев, который выдавал себя тогда за горячего сторонника демократического курса. И я ему поверил.

Помню свои беседы с Брежневым в ходе подготовки к пленуму. Мы говорили о необходимости строгого соблюдения Устава КПСС, о повышении роли ЦК КПСС, который по-настоящему должен быть высшим органом партии в период между съездами, и что Президиум ЦК обязан быть подотчетен коллективному органу – ЦК. Говорили и о том, что первого секретаря ЦК надо избирать тайным голосованием и не более чем на два срока, о том, что следует освободить Совмин СССР от мелочной опеки со стороны аппарата ЦК КПСС, а численность этого аппарата сократить в несколько раз.

Брежнев охотно поддерживал эти беседы, проявлял к ним, как мне казалось, искренний интерес, однако на самом деле он просто хотел знать настроения наиболее влиятельных членов ЦК, чтобы не ошибиться при проведении своей собственной линии в руководстве партией.

Мы, члены ЦК, не доверяли друг другу. Те, с кем я разговаривал, боялись провокации. Я, со своей стороны, боялся предательства.

В июне 1964 года, находясь вместе с Михаилом Андреевичем Сусловым в Париже на похоронах Мориса Тореза, я воспользовался возможностью прозондировать позицию Суслова в отношении Хрущева. Я спросил его, обсуждался ли в президиуме ЦК вопрос об Академии наук СССР в связи с тем, что несколькими днями раньше Хрущев заявил, что «нам такая Академия не нужна».

Суслов тут же ответил: «Что вы, конечно нет!» Я попытался развить этот разговор, напомнив, что на селе неразумно урезают по указанию Центра и без того небольшие приусадебные участки земли. Суслов уклонился от продолжения беседы, сославшись на начавшийся дождь. И вообще Суслова держали в стороне от подготовки пленума, поэтому утверждения в печати о его особой роли вряд ли верны. Но сам он не забыл наш разговор. В день снятия Хрущева, когда дело было уже сделано, он окликнул меня в зале заседания и напомнил о нашем разговоре – видимо, хотел подчеркнуть свое участие в подготовке пленума.

Так же как и Суслов, уклонился от разговора первый секретарь ЦК КП Литвы А. Ю. Снечкус, когда я навестил его в Паланге в августе 1964 года.

Не получился разговор и с Василием Сергеевичем Толстиковым – первым секретарем Ленинградского обкома. Толстиков так и не понял, о чем идет речь. Убеждал меня, что «Хрущев – молоток!». А к моим доводам, что этот «молоток» расколотил вдребезги отношения со всеми, с кем мог, Толстиков остался глух.

Откровенно негативно к планам смещения Хрущева, помню, отнесся Михаил Авксентьевич Лесечко, которого я хорошо знал еще по райкому партии, – он у нас тогда работал генеральным директором завода счетно-аналитических машин. Наш представитель в СЭВ, зампред Совмина СССР Лесечко, в беседе со мной сказал:

– Николай, я понимаю, что Хрущев ведет себя неправильно. Но имей в виду – лучше после Хрущева не будет.

– А почему ты так считаешь?

– Я не буду сейчас тебе говорить. Но лучше не будет: такая у нас система…

Он как в воду глядел! Лесечко был единственным из всех тех, кто усомнился в необходимости снятия Н. С. Хрущева.

Иначе обстояло дело во время подобных бесед с другими членами ЦК партии: президентом АН СССР М. В. Келдышем, министром высшего и среднего специального образования В. П. Елютиным, председателем Исполкома Ленинградского горсовета В. Я. Исаевым, первым секретарем Ленинградского горкома КПСС Г. И. Поповым, первым секретарем ЦК КП Латвии А. Я. Пельше, председателем Госкомитета по машиностроению при Госплане СССР А. И. Костоусовым, председателем правления Всесоюзного общества «Знание» В. А. Кириллиным, министром транспортного строительства СССР Е. Ф. Кожевниковым. Все они были готовы к обсуждению на пленуме ЦК сложившегося после XX съезда КПСС положения в партии.

А ведь кто-то мог доложить Хрущеву о подготовке пленума, что и произошло в начале осени 1964 года. Хрущева информировали о готовящемся пленуме через охранника Н. Г. Игнатова, подслушавшего разговор Игнатова с сыном о пленуме. Игнатов, наверное, подстраховался, дав охраннику возможность услышать этот разговор. Однако Хрущев все еще верил в незыблемость своего высокого авторитета. И даже тогда, когда ему стало многое известно, он не воспринял это всерьез и уехал отдыхать.

Узнав, что Хрущеву сообщили о готовящемся пленуме, Брежнев очень перепугался. Это было, наверное, где-то в сентябре 1964 года, то есть примерно за месяц до пленума ЦК партии. Рано утром раздается телефонный звонок по обычному телефону – не по кремлевской «вертушке»:

– Коля, может быть, ты сегодня зайдешь ко мне до работы, часов в восемь?

Когда я к нему зашел, он был бледен, руки у него дрожали. Он взял меня за руку и повел в дальнюю комнату.

– Знаешь, Хрущеву все известно о пленуме ЦК.

– Ну и что? А что тут незаконного? Мы же не говорим, что без пленума ЦК будем снимать Хрущева. На пленуме будем обсуждать те события, которые происходят сейчас в стране и партии. Что здесь незаконного?

– Ты плохо знаешь Хрущева! Вы его вообще плохо знаете. Он нас всех расстреляет.

Я стал его успокаивать, сказав, что, зная настроение людей, он слишком затягивает созыв пленума…

Утром 13 октября Хрущев прилетел в Москву по вызову членов Президиума ЦК, от имени которых звонил Брежнев, и его сразу же повезли в Кремль. Там на заседании Президиума ему откровенно сказали о допущенных им ошибках, сообщили, что вопрос о его освобождении будет вынесен на решение пленума. Выслушав критику в свой адрес, Никита Сергеевич особенно и не пытался спорить. Убедившись, что большинство присутствующих выступили против него, подал заявление об отставке.

14 октября я информировал о работе Президиума ЦК узкий актив МГК: секретарей райкомов, председателей рай исполкомов, заместителей председателя Моссовета, начальников управлений и других – всего человек сто.

Тем временем в Москву стали приезжать члены ЦК на пленум, который состоялся 14 октября, где Хрущева освободили от всех постов, как было сказано в постановлении, «…в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья».

Хрущев на пленуме не выступал. Просто было зачитано его заявление. Суслов сделал доклад. Никто по докладу не выступил, хотя такое желание было у многих. Я, например, был готов к выступлению. Но перед самым пленумом мне позвонил Брежнев, который был в то время на положении второго секретаря ЦК, и сказал:

– Мы тут посоветовались и думаем, что прения открывать не следует. Хрущев заявление подал. Что же мы его будем добивать? Лучше потом, на очередных пленумах, обстоятельно обсудим все вопросы, а то знаешь, сейчас первыми полезут на трибуну те, кого самих надо критиковать.

Действительно, есть такая категория людей, которые уж очень «любят» начальство, а как только руководитель теряет пост, первыми начинают его втаптывать в грязь, выслуживаясь перед новым начальником. Помню, я спросил Брежнева:

– А как другие считают?

– Говорят, что можно обойтись без выступлений.

– Ну хорошо, – согласился я. – Пусть будет так, однако если потребуется, то я к выступлению готов. Тезисы выступления при мне.

Тогда я не уловил в действиях Брежнева подвоха. Истина же заключалась в том, что Брежнев понимал: по горячим следам выступающие откровенно выскажут свое мнение обо всех ошибках и недостатках, накопившихся в партии и ее руководстве. А это в его планы не входило, поскольку могло связать ему руки в дальнейшем.

Скачайте книгу и читайте дальше в любом из 14 удобных форматов:

Источник:

territaland.ru

Егорычев, Николай Григорьевич Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном в городе Кемерово

В представленном каталоге вы сможете найти Егорычев, Николай Григорьевич Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном по доступной цене, сравнить цены, а также изучить похожие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка выполняется в любой населённый пункт России, например: Кемерово, Киров, Ижевск.