Книжный каталог

Осиашвили С. Мамины глаза

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Осиашвили С. Мамины глаза Осиашвили С. Мамины глаза 234 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Осиашвили, Симон Абрамович Мамины глаза Осиашвили, Симон Абрамович Мамины глаза 233 р. bookvoed.ru В магазин >>
Симон Осиашвили Мамины глаза Симон Осиашвили Мамины глаза 149 р. litres.ru В магазин >>
Осиашвили С.А. Мамины глаза Осиашвили С.А. Мамины глаза 237 р. book24.ru В магазин >>
Мамины глаза Мамины глаза 313 р. labirint.ru В магазин >>
Симон Осиашвили Симон Осиашвили. Положи мне голову на плечо Симон Осиашвили Симон Осиашвили. Положи мне голову на плечо 242 р. ozon.ru В магазин >>
Симон Осиашвили Симон Осиашвили. Любимые песни. RU Симон Осиашвили Симон Осиашвили. Любимые песни. RU 125 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Симон Осиашвили - Мамины глаза читать онлайн и скачать бесплатно

Симон Осиашвили - Мамины глаза

Все авторские права соблюдены. Напишите нам, если Вы не согласны.

Описание книги "Мамины глаза"

Описание и краткое содержание "Мамины глаза" читать бесплатно онлайн.

Симон Абрамович Осиашвили

© Осиашвили С.А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Я назвал этот сборник «Мамины глаза» совсем не потому, что мою песню с таким названием исполняет великая Тамара Гвердцители, и даже не потому, что с возрастом память, как увеличительное стекло, все отчетливее высвечивает далекие воспоминания о теплом молоке с сахаром, которое я пил из блюдца в маминых руках, о песне «Эх, дороги», которую мама пела мне вместо колыбельной, о том, как, встречая маму с работы, я протягивал ей халат и тапки, чтобы она больше не уходила. «Сталат и тапты» – так называл я их, как рассказывала мне потом мама… А потому, что чем дольше я живу на свете, тем чаще я вспоминаю мамины глаза и все важнее для меня становится то, как бы посмотрела она на меня в той или иной жизненной ситуации. Иной раз мне кажется, что я и сам смотрю на жизнь мамиными глазами. Потому что ничего важнее этих глаз, оказывается, и нет… Думаю, рано или поздно это осознает каждый.

Когда молчит моя свирель,

Стучится сон в мою обитель:

Качает мама колыбель,

Как ангел мой, как мой хранитель.

Жаль, тех минут вернуть нельзя —

Часы считают время строго —

Но я смотрел в ее глаза,

Смотрел в глаза – и видел бога.

Кружила музыка меня

По нашей матушке России,

И освещалась жизнь моя

Ее бездонным взглядом синим.

Бываю я порой в слезах —

Она судить умеет строго —

Но я смотрю в ее глаза,

Смотрю в глаза – и вижу бога.

Мы ищем свет среди теней

В дыму соблазна и обмана —

И, не сомкнув своих очей,

Хранят нас Родина и мама.

Словами это не сказать,

Но у последнего порога

Я снова им взгляну в глаза,

Взгляну в глаза – и встречу бога…

Мне досталась всего только жизнь

Когда-то я был положительным человеком. Окончил политехнический институт в родном своем городе Львове, работал программистом в большом вычислительном центре – и все в моей жизни было ясно и понятно. Тем более что профессию я себе выбрал совершенно осознанно – еще в школе я был победителем областных и республиканских математических олимпиад, так что никем иным, кроме как технарем, себя не мыслил. И уж во всяком случае, не гуманитарием точно. Все, собственно говоря, так и складывалось, пока однажды не прочитал я в журнале «Юность» повесть актера «Таганки» Вениамина Смехова «Служенье муз не терпит суеты». И вот в этой повести были процитированы стихи некоего безымянного автора. Это через несколько лет, когда были положены эти стихи на музыку, стали они популярной песней, помните, называлась она «Под музыку Вивальди». Но это случилось потом, а тогда, прочитав эти стихи, я просто сошел с ума. И дело не только в том, что стихи эти с бесконечными аллитерациями, с набегающими друг на друга, как волны, строками очень музыкальны. Вспомните:

Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди,

Под музыку Вивальди и вьюгу за окном

Печалиться давайте, давайте, давайте,

Печалиться давайте об этом и о том…

Для меня, пожалуй, главнее всего оказалась ситуация возвращения к предыдущей любви, описанная в этих стихах:

Но только ты молчала, молчала, молчала,

И головой качала любви печальной в такт,

А после говорила, поставьте все сначала,

Мы все начнем сначала, любимый мой. Итак…

А у меня как раз в жизни тогда именно это и происходило, я тоже возвращался к предыдущей любви. И вот все вместе, эти волшебно красивые стихи и эта ситуация – все это просто свело меня с ума. Я стал без конца бормотать про себя эти строки, днем и ночью, наяву и во сне – постоянно. А через некоторое время я вдруг обнаружил, что бормочу уже другие слова, то есть не просто слова, а стихи, которые я сочинил сам. Вот это новость! Я ведь до этого стихов никогда не писал, даже в том романтическом возрасте, когда просто положено это делать. Да и не читал их почти. А тут на тебе, взрослый двадцатичетырехлетний положительный человек, с серьезной профессией, вдруг занялся таким эфемерным делом. Смешно! Но мне было не смешно. Потому что несколько месяцев спустя выяснилось, что я просто не могу без этого жить. И это было действительно не смешно. Меня перестало интересовать все на свете, кроме сочинительства. И в этом было огромное мое счастье, потому что до этого жил я по накатанной не мной колее: школа, институт, работа – и вдруг пришло ко мне Нечто, перевернувшее и захватившее всю мою жизнь. Но это, так сказать, эмоциональная сторона дела. А была еще и рациональная. Работа программиста стала меня тяготить, я хотел профессионально заняться сочинительством и отдавал себе отчет, что и образован я в гуманитарном смысле мало, да и в украиноязычном Львове мне с русскими стихами далеко не пойти. И выход мне виделся один – Литературный институт. Тот самый, знаменитый, имени Горького. Выпускникам которого, как мне казалось из львовского далека, открыта прямая дорога в Литературу. Вот и собрал я свои стихи, положил их в конверт и отправил в Москву, на творческий конкурс в Литературный институт. Не знаю, как сейчас, а в те годы, когда страна наша была самой читающей в мире, оказалась она еще и самой пишущей. И конкурс в Литературный институт был свыше трехсот человек на место. Потому что один такой он был на всю одну шестую часть мира. Но как-то повезло мне, что ли, прошел я конкурс, вернее, стихи мои прошли, и приехал я сдавать вступительные экзамены. Но об этом позже, а сейчас я покажу вам стихи, с которыми приехал я в Москву. Но прежде хочется обратить внимание на одну вещь. Помните, я писал, что к стихотворчеству меня привело совершенно конкретное обстоятельство, а именно стихи из повести Вениамина Смехова. А если бы мне не попался тот журнал, я до сих пор был бы программистом в городе Львове. Представляете! Вот так случай может перевернуть судьбу. Я, как говорится, по гроб жизни буду благодарен Смехову за эту свою метаморфозу, впрочем, каким-то образом я с ним расквитался – для его дочери Алики Смеховой я написал несколько песен, а одна из них «Не перебивай» какое-то время была достаточно известной. Я рассказал Алике о том, какую роль в моей судьбе сыграла повесть ее отца, она вместе со мной поудивлялась тому, как лихо бывают закручены жизненные сюжеты, и мы вместе решили, что все в этой жизни взаимосвязано и закольцовано. Впрочем, до этого еще далеко. Я еще только поступаю в Литературный институт со своими ранними стихами, круто меняя свою жизнь…

Мне досталась всего только жизнь

Мне досталась всего только жизнь…

Словно льдинка на речке весенней,

убывает, искрится, дрожит —

и смертельное это веселье

может вызвать безжалостный смех,

ну а может и чистые слезы.

Я не буду счастливее всех

и несчастней не буду, но все же

не забудьте, что я – это я,

пусть важнее имеются лица.

Эта льдинка – ведь жизнь моя…

Этот лед еще выдержит птицу.

Пусть несет меня жизни река,

пусть швыряет о камни и в омут —

знаю: льдинкина жизнь коротка,

но я жить не могу по-другому.

Даже если слеза задрожит,

улыбаюсь я белому свету…

Мне досталась всего только жизнь —

и прошу, не забудьте об этом!

Не все пустила с молотка

Не все дано приобрести

За тысячи и сотни:

Светильник Млечного Пути

Не для продажи соткан.

Пускай лабазник прячет взгляд

Как барахло в подвале,

Не для него во тьме горят

Расправляет затекшие крылья петух,

прикоснулся губами к свирели пастух,

и художник рукой потянулся к холсту,

и кузнец не скучает – слыхать за версту,

и к далекому небу рванулась трава —

и в стихи превратились ночные слова.

Узкогрудый трамвай громыхает по узенькой

и потом еще долго отставшее мечется эхо,

и витрина дрожит покосившейся

Впрочем, может быть, шум долетает

из рядом стоящего цеха.

Что там делают? Кажется, крышки консервные

или ручки дверные, а может, тазы и корыта,

но соседи привыкли давно – они люди не нервные,

и живут не спеша, и иного не требуют быта.

Каждый вечер выносят они из домишек скамеечки,

демонстрируя верность обычаям патриархальным,

и судачат о том и о сем, звучно лузгая семечки,

перевес отдавая при этом вопросам глобальным.

Обсуждается апартеид и указы правительства,

говорится о видах на хлеб и крылатых ракетах —

как и прежде, спешить не торопится время

но сегодня совсем небольшой стала наша планета.

К девяти по квартирам своим разбредаются люди —

телевизор вечерним беседам большая помеха…

Но как прежде, трамвай темноту раздвигает

и потом еще долго впотьмах спотыкается эхо.

Эта книга стоит меньше чем чашка кофе!

Подписывайтесь на наши страницы в социальных сетях.

Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Мы ждём Вас!

Похожие книги на "Мамины глаза"

Книги похожие на "Мамины глаза" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии.

Все книги автора Симон Осиашвили

Симон Осиашвили - все книги автора в одном месте на сайте онлайн библиотеки LibFox.

Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Отзывы о "Симон Осиашвили - Мамины глаза"

Отзывы читателей о книге "Мамины глаза", комментарии и мнения людей о произведении.

Вы можете направить вашу жалобу на или заполнить форму обратной связи.

Источник:

www.libfox.ru

Мамины глаза

LITMIR.BIZ Популярные Наши рекомендации ТОП просматриваемых книг сайта: Мамины глаза. Симон Осиашвили Информация о произведении:

Год выпуска 2016

Симон Абрамович Осиашвили

© Осиашвили С.А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Я назвал этот сборник «Мамины глаза» совсем не потому, что мою песню с таким названием исполняет великая Тамара Гвердцители, и даже не потому, что с возрастом память, как увеличительное стекло, все отчетливее высвечивает далекие воспоминания о теплом молоке с сахаром, которое я пил из блюдца в маминых руках, о песне «Эх, дороги», которую мама пела мне вместо колыбельной, о том, как, встречая маму с работы, я протягивал ей халат и тапки, чтобы она больше не уходила. «Сталат и тапты» – так называл я их, как рассказывала мне потом мама… А потому, что чем дольше я живу на свете, тем чаще я вспоминаю мамины глаза и все важнее для меня становится то, как бы посмотрела она на меня в той или иной жизненной ситуации. Иной раз мне кажется, что я и сам смотрю на жизнь мамиными глазами. Потому что ничего важнее этих глаз, оказывается, и нет… Думаю, рано или поздно это осознает каждый.

Когда молчит моя свирель,

Стучится сон в мою обитель:

Качает мама колыбель,

Как ангел мой, как мой хранитель.

Жаль, тех минут вернуть нельзя —

Часы считают время строго —

Но я смотрел в ее глаза,

Смотрел в глаза – и видел бога.

Кружила музыка меня

По нашей матушке России,

И освещалась жизнь моя

Ее бездонным взглядом синим.

Бываю я порой в слезах —

Она судить умеет строго —

Но я смотрю в ее глаза,

Смотрю в глаза – и вижу бога.

Мы ищем свет среди теней

В дыму соблазна и обмана —

И, не сомкнув своих очей,

Хранят нас Родина и мама.

Словами это не сказать,

Но у последнего порога

Я снова им взгляну в глаза,

Взгляну в глаза – и встречу бога…

Мне досталась всего только жизнь

Когда-то я был положительным человеком. Окончил политехнический институт в родном своем городе Львове, работал программистом в большом вычислительном центре – и все в моей жизни было ясно и понятно. Тем более что профессию я себе выбрал совершенно осознанно – еще в школе я был победителем областных и республиканских математических олимпиад, так что никем иным, кроме как технарем, себя не мыслил. И уж во всяком случае, не гуманитарием точно. Все, собственно говоря, так и складывалось, пока однажды не прочитал я в журнале «Юность» повесть актера «Таганки» Вениамина Смехова «Служенье муз не терпит суеты». И вот в этой повести были процитированы стихи некоего безымянного автора. Это через несколько лет, когда были положены эти стихи на музыку, стали они популярной песней, помните, называлась она «Под музыку Вивальди». Но это случилось потом, а тогда, прочитав эти стихи, я просто сошел с ума. И дело не только в том, что стихи эти с бесконечными аллитерациями, с набегающими друг на друга, как волны, строками очень музыкальны. Вспомните:

Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди,

Под музыку Вивальди и вьюгу за окном

Печалиться давайте, давайте, давайте,

Печалиться давайте об этом и о том…

Для меня, пожалуй, главнее всего оказалась ситуация возвращения к предыдущей любви, описанная в этих стихах:

Но только ты молчала, молчала, молчала,

И головой качала любви печальной в такт,

А после говорила, поставьте все сначала,

Мы все начнем сначала, любимый мой. Итак…

А у меня как раз в жизни тогда именно это и происходило, я тоже возвращался к предыдущей любви. И вот все вместе, эти волшебно красивые стихи и эта ситуация – все это просто свело меня с ума. Я стал без конца бормотать про себя эти строки, днем и ночью, наяву и во сне – постоянно. А через некоторое время я вдруг обнаружил, что бормочу уже другие слова, то есть не просто слова, а стихи, которые я сочинил сам. Вот это новость! Я ведь до этого стихов никогда не писал, даже в том романтическом возрасте, когда просто положено это делать. Да и не читал их почти. А тут на тебе, взрослый двадцатичетырехлетний положительный человек, с серьезной профессией, вдруг занялся таким эфемерным делом. Смешно! Но мне было не смешно. Потому что несколько месяцев спустя выяснилось, что я просто не могу без этого жить. И это было действительно не смешно. Меня перестало интересовать все на свете, кроме сочинительства. И в этом было огромное мое счастье, потому что до этого жил я по накатанной не мной колее: школа, институт, работа – и вдруг пришло ко мне Нечто, перевернувшее и захватившее всю мою жизнь. Но это, так сказать, эмоциональная сторона дела. А была еще и рациональная.

Источник:

litmir.biz

Симон Абрамович Осиашвили

Мамины глаза

© Осиашвили С.А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Я назвал этот сборник «Мамины глаза» совсем не потому, что мою песню с таким названием исполняет великая Тамара Гвердцители, и даже не потому, что с возрастом память, как увеличительное стекло, все отчетливее высвечивает далекие воспоминания о теплом молоке с сахаром, которое я пил из блюдца в маминых руках, о песне «Эх, дороги», которую мама пела мне вместо колыбельной, о том, как, встречая маму с работы, я протягивал ей халат и тапки, чтобы она больше не уходила. «Сталат и тапты» – так называл я их, как рассказывала мне потом мама… А потому, что чем дольше я живу на свете, тем чаще я вспоминаю мамины глаза и все важнее для меня становится то, как бы посмотрела она на меня в той или иной жизненной ситуации. Иной раз мне кажется, что я и сам смотрю на жизнь мамиными глазами. Потому что ничего важнее этих глаз, оказывается, и нет… Думаю, рано или поздно это осознает каждый.

Стучится сон в мою обитель:

Качает мама колыбель,

Как ангел мой, как мой хранитель.

Жаль, тех минут вернуть нельзя —

Часы считают время строго —

Но я смотрел в ее глаза,

Смотрел в глаза – и видел бога.

По нашей матушке России,

И освещалась жизнь моя

Ее бездонным взглядом синим.

Бываю я порой в слезах —

Она судить умеет строго —

Но я смотрю в ее глаза,

Смотрю в глаза – и вижу бога.

В дыму соблазна и обмана —

И, не сомкнув своих очей,

Хранят нас Родина и мама.

Словами это не сказать,

Но у последнего порога

Я снова им взгляну в глаза,

Взгляну в глаза – и встречу бога…

Мне досталась всего только жизнь

Когда-то я был положительным человеком. Окончил политехнический институт в родном своем городе Львове, работал программистом в большом вычислительном центре – и все в моей жизни было ясно и понятно. Тем более что профессию я себе выбрал совершенно осознанно – еще в школе я был победителем областных и республиканских математических олимпиад, так что никем иным, кроме как технарем, себя не мыслил. И уж во всяком случае, не гуманитарием точно. Все, собственно говоря, так и складывалось, пока однажды не прочитал я в журнале «Юность» повесть актера «Таганки» Вениамина Смехова «Служенье муз не терпит суеты». И вот в этой повести были процитированы стихи некоего безымянного автора. Это через несколько лет, когда были положены эти стихи на музыку, стали они популярной песней, помните, называлась она «Под музыку Вивальди». Но это случилось потом, а тогда, прочитав эти стихи, я просто сошел с ума. И дело не только в том, что стихи эти с бесконечными аллитерациями, с набегающими друг на друга, как волны, строками очень музыкальны. Вспомните:

Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди,

Под музыку Вивальди и вьюгу за окном

Печалиться давайте, давайте, давайте,

Печалиться давайте об этом и о том…

Для меня, пожалуй, главнее всего оказалась ситуация возвращения к предыдущей любви, описанная в этих стихах:

Но только ты молчала, молчала, молчала,

И головой качала любви печальной в такт,

А после говорила, поставьте все сначала,

Мы все начнем сначала, любимый мой. Итак…

А у меня как раз в жизни тогда именно это и происходило, я тоже возвращался к предыдущей любви. И вот все вместе, эти волшебно красивые стихи и эта ситуация – все это просто свело меня с ума. Я стал без конца бормотать про себя эти строки, днем и ночью, наяву и во сне – постоянно. А через некоторое время я вдруг обнаружил, что бормочу уже другие слова, то есть не просто слова, а стихи, которые я сочинил сам. Вот это новость! Я ведь до этого стихов никогда не писал, даже в том романтическом возрасте, когда просто положено это делать. Да и не читал их почти. А тут на тебе, взрослый двадцатичетырехлетний положительный человек, с серьезной профессией, вдруг занялся таким эфемерным делом. Смешно! Но мне было не смешно. Потому что несколько месяцев спустя выяснилось, что я просто не могу без этого жить. И это было действительно не смешно. Меня перестало интересовать все на свете, кроме сочинительства. И в этом было огромное мое счастье, потому что до этого жил я по накатанной не мной колее: школа, институт, работа – и вдруг пришло ко мне Нечто, перевернувшее и захватившее всю мою жизнь. Но это, так сказать, эмоциональная сторона дела. А была еще и рациональная. Работа программиста стала меня тяготить, я хотел профессионально заняться сочинительством и отдавал себе отчет, что и образован я в гуманитарном смысле мало, да и в украиноязычном Львове мне с русскими стихами далеко не пойти. И выход мне виделся один – Литературный институт. Тот самый, знаменитый, имени Горького. Выпускникам которого, как мне казалось из львовского далека, открыта прямая дорога в Литературу. Вот и собрал я свои стихи, положил их в конверт и отправил в Москву, на творческий конкурс в Литературный институт. Не знаю, как сейчас, а в те годы, когда страна наша была самой читающей в мире, оказалась она еще и самой пишущей. И конкурс в Литературный институт был свыше трехсот человек на место. Потому что один такой он был на всю одну шестую часть мира. Но как-то повезло мне, что ли, прошел я конкурс, вернее, стихи мои прошли, и приехал я сдавать вступительные экзамены. Но об этом позже, а сейчас я покажу вам стихи, с которыми приехал я в Москву. Но прежде хочется обратить внимание на одну вещь. Помните, я писал, что к стихотворчеству меня привело совершенно конкретное обстоятельство, а именно стихи из повести Вениамина Смехова. А если бы мне не попался тот журнал, я до сих пор был бы программистом в городе Львове. Представляете! Вот так случай может перевернуть судьбу. Я, как говорится, по гроб жизни буду благодарен Смехову за эту свою метаморфозу, впрочем, каким-то образом я с ним расквитался – для его дочери Алики Смеховой я написал несколько песен, а одна из них «Не перебивай» какое-то время была достаточно известной. Я рассказал Алике о том, какую роль в моей судьбе сыграла повесть ее отца, она вместе со мной поудивлялась тому, как лихо бывают закручены жизненные сюжеты, и мы вместе решили, что все в этой жизни взаимосвязано и закольцовано. Впрочем, до этого еще далеко. Я еще только поступаю в Литературный институт со своими ранними стихами, круто меняя свою жизнь…

Мне досталась всего только жизнь

Словно льдинка на речке весенней,

убывает, искрится, дрожит —

и смертельное это веселье

может вызвать безжалостный смех,

ну а может и чистые слезы.

Я не буду счастливее всех

и несчастней не буду, но все же

не забудьте, что я – это я,

пусть важнее имеются лица.

Эта льдинка – ведь жизнь моя…

Этот лед еще выдержит птицу.

Пусть несет меня жизни река,

пусть швыряет о камни и в омут —

знаю: льдинкина жизнь коротка,

но я жить не могу по-другому.

Даже если слеза задрожит,

улыбаюсь я белому свету…

Мне досталась всего только жизнь —

и прошу, не забудьте об этом!

«Перелистаю облака…»

Не все пустила с молотка

За тысячи и сотни:

Светильник Млечного Пути

Не для продажи соткан.

Как барахло в подвале,

Не для него во тьме горят

прикоснулся губами к свирели пастух,

и художник рукой потянулся к холсту,

и кузнец не скучает – слыхать за версту,

и к далекому небу рванулась трава —

и в стихи превратились ночные слова.

В провинции

и потом еще долго отставшее мечется эхо,

и витрина дрожит покосившейся

Впрочем, может быть, шум долетает

из рядом стоящего цеха.

или ручки дверные, а может, тазы и корыта,

но соседи привыкли давно – они люди не нервные,

и живут не спеша, и иного не требуют быта.

демонстрируя верность обычаям патриархальным,

и судачат о том и о сем, звучно лузгая семечки,

перевес отдавая при этом вопросам глобальным.

говорится о видах на хлеб и крылатых ракетах —

как и прежде, спешить не торопится время

но сегодня совсем небольшой стала наша планета.

телевизор вечерним беседам большая помеха…

Но как прежде, трамвай темноту раздвигает

и потом еще долго впотьмах спотыкается эхо.

Средневековое каприччио (диптих) 1. Монолог ведьмы

и исходит дождем – светлой кровью небес.

Подставляю ладони, чтоб небом наполнить

и домой принести – чтобы милый воскрес.

и омою незрячие очи его,

и взмолюсь темным силам болота и леса —

чтоб свершилось святое мое колдовство.

но недаром же крестится встречный народ —

если богу душа дорогая досталась,

пусть себе сатана мою душу возьмет.

не напрасно катилось по мертвым щекам,

стану ведьмой седой, а потом на потребу

городскому костру свое тело отдам.

Плывешь за цветами.

летит над лодчонкой,

над лодочкой утлой —

и с каждой минутой

душа твоя будет печальней.

почувствуешь холод беды незнакомой

и вспомнишь, что дома

все птицы ночные кричали…

Окунайся в запретную темень

Зеленый огонь обожжет твои ноги,

и брызги в тревоге

скользнут по щекам…

Считай все слезинки колдуньи умытой,

что в этот ручей

в свете ранних лучей

скатились по зелени трав перевитых

из детских очей…

огонь разгорается желто-зеленый,

зеленого меньше, но больше огня —

и слезы не гасят костер разожженный…

отхлынул осени кутеж —

Безвременье спустилось к нам

и хворый по утрам туман

дрожащей лампочки огонь,

когда неверною ногой

Ах, зачерпнуть бы января,

чтоб снег летел с календаря,

густой и пышный.

когда уже предзимним льдом

поднять повыше воротник,

пусть ветер мчит на вороных —

ограбленный рябины куст

и бывших листьев слабый хруст —

Бог с ним, с безвременьем таким,

в себе мы время сохраним —

а там уже и снег повалит.

«Посольство севера, старинная зима…»

опять неспешно по Руси шагает,

к медлительности дум располагает —

приволье для ленивого ума.

среди деревьев, городов и судеб,

что кажется, предела ей не будет,

и времени еще невпроворот.

подслушав музыку в одышке самовара,

искать судьбы неведомую связь

с туманной вязью гаснущего пара.

хотя бы потому, что до рассвета

так далеко и – добрая примета —

веселый чай вскипает на столе.

«Разгулялся январь снегопадом…»

Белой шалью укутал меня…

И пускай никого нету рядом —

Я не стану на долю пенять.

И оборван былой календарь,

Как с обрыва, шагну на крылечко —

Ведь с него начинается даль!

Но сегодня мне все по плечу —

Запрягу в сани белую вьюгу

И навстречу судьбе полечу.

И дорога меня позовет,

И мороз отогреет мне душу —

А вдали огонек промелькнет.

«Бежишь… Упала. У калитки…»

снег тронут настом, словно лаком —

я насмотреться не могу:

ты улыбнулась – и улыбка

твоя, как след от птичьих лапок,

теперь осталась на снегу.

«Видишь, солнце попало в яблочко…»

раздирая кургузый снег,

из зимы, как из куколки бабочка,

появилась весна на свет.

«Как хорошо целоваться весной!…»

Сад возвратился и дождь, и улыбка,

и, накрывая горячей волной,

юные губы парят надо мной

в небе лица твоего.

нет ни секунды без птиц или ветра,

и, заслоняя порядок былой,

юные очи летят надо мной

в небе лица твоего.

Может быть, все это мне только снилось?

Но озаряет бушующий сад

неповторимое, как звездопад,

небо лица твоего.

быть молодым и увидеть однажды

как, словно синяя птица во мгле,

новое небо откроется мне —

небо лица твоего.

«Деревья осенью пугливы…»

Куда там ветер – страшен ветерок.

К ногам ложатся огненные гривы:

в листья – вместе,

«Как день ноябрьский постарел…»

Слезится неба мутный глаз,

и лист, как волос, поредел,

и будто бы в последний час

без птиц и листьев, опустев,

трясутся руки у дерев.

«Что осталось от осени?…»

Пара листьев шальных на обветренном клене,

пара птиц невеселых на мокрой колонне

да озябшая пара у вспухшей реки.

что-то все же осталось и теплится, брезжит,

что-то медлит уснуть в этих парах мятежных,

и дождется мороза – и встретится с ним.

как бы ты ни звалось, непокорное пламя, —

и уж если от холода оцепенеть,

то хотя бы обнявшись – руками, крылами.

«Как объясняются в любви глухонемые?…»

Каким движеньям рук ли, глаз ли, губ

доверить те слова хмельные,

которые до смерти берегут?

и руки, что сомкнулись за плечами, —

но пару слов, качнувших этот миг,

уже ничто не возвратит в молчанье.

«Твои письма, как капли крови…»

исцеляют меня, когда

мне ничто не поможет, кроме

твоего далекого «да».

у меня твоя группа крови

и твоей головы наклон.

Одиночество

гнездо приподнимая к небу.

И урожай сменяет недород,

и в быль перерастает небыль.

И женщина стареет, и слеза

плывет своей привычною дорогой,

и не смахнуть с усталого лица

сеть времени. И светится убого

в ночи пустынной старенький «Рекорд»,

и в этом свете, медленном и странном,

мерцает женщина… Но гаснет за экраном

заемной жизни голубой узор.

А ночь, пространство сжав до пустоты,

плывет все дальше, медленно и скучно,

но наконец на смену ей тщедушный

встает рассвет из дебрей темноты.

И нужно жить среди забот дневных,

а женщина все смотрит за ворота,

где старый аист парой крыл тугих

все машет и, готовясь к перелету,

знакомит с небом малых аистят,

их крылышки беспомощно свисают,

но в каждом аистенке виден аист —

и их глаза загадочно блестят.

Охрипшее горло его

обложил душный мох, как налет

И пустым возвращается к небу ведро —

ничего, кроме солнца

в безжалостной сини.

выпивая последнюю влагу колодца.

Но со дна – если вверх посмотреть,

видно: в небе звезда непогасшая бьется.

«Олени вечером доверчивы…»

Их морды в дебрях темноты

мерцают над погасшей речкою,

над тайной шепчущей воды.

воды, ветлы и тишины.

Река ведет свою излучину —

а вы покоя лишены:

смывая вкус травы дневной,

даруя лицам их свечение

и этот царственный покой?

«Олень склонился над рекой…»

рога, как взрыв над головой —

и пьет неторопливо.

Не потревожьте водопой,

олений короток покой —

чуть дольше взрыва.

но здесь его уже не ждут —

уже захлопнуто оконце,

и лишь ольхи недужный прут,

быть может, на ветру качнется…

Следы к дороге приведут.

и безразлична вновь трава,

лишь у дощатого причала

волна качается едва.

Потом и речка замолчала,

отговорив свои слова.

и, завершая долгий круг,

звук, ставший эхом, перестанет

тревожить, наконец, мой слух…

А дальше – тишина пустая.

Да время валится из рук.

«Моя душа беременна любовью…»

Я чувствую, она вот-вот начнется,

Когда пересечемся мы с тобою —

И в каждой моей клетке вспыхнет солнце.

И оживет пропитое здоровье —

Душа освобождается от яда,

Когда она беременна любовью.

Уснуть в ногах, проснуться в изголовье…

Мне больше ничего уже не надо,

Когда душа беременна любовью.

Я точно что-то сделал бы с собою —

Но ночь в окне сменяется рассветом,

Когда душа беременна любовью.

«Такое время дня…»

такое время года,

что слава не нужна

и не нужна свобода.

ноябрь и бездомность,

когда твое окно

взошло звездой бездонной.

у твоего порога —

окно твое взошло

над бедною дорогой.

последним светом брызнув,

и слово не спасло —

такое время жизни.

«Я жизнь освобожу от штор…»

И сердце для нее открою —

И зазвучит в душе мажор,

И крылья вздрогнут за спиною…

И губ моих коснется ветер —

И я отдам последний грош,

За счастье просто жить на свете…

На небе след моих губ

Итак, мы остановились на том, что, пройдя творческий конкурс, я приехал в Москву сдавать вступительные экзамены в Литературный институт. Профилирующим экзаменом была, естественно, русская литература. Но тут была одна тонкость. Поскольку институт был единственный на весь Советский Союз и поступать приезжали со всех республик, то многие абитуриенты окончили не русские, а национальные школы и русским языком владели постольку-поскольку. И вот для уравнивания шансов выпускников русских и национальных школ экзамен по литературе был в двух вариантах: русскоязычники, назовем их так, писали сочинение, ну а, скажем, националы – диктант. Накануне экзамена были вывешены списки, кто какой экзамен сдает. И тут я, к своему удивлению, увидел, что фамилия моя стоит в списке пишущих диктант. Первая моя реакция – бежать в приемную комиссию и требовать восстановления справедливости, то есть включения меня в число тех, кто сдает сочинение. А потом я решил, что делать это совершенно не обязательно. В конце концов я честно указал в анкете, что окончил русскую школу, а если меня, вероятно, по моей фамилии внесли в список «диктантников», то это не моя вина. Были тут, конечно, и корыстные соображения. Дело в том, что я был золотой медалист – и, значит, мог быть зачислен в институт по результатам одного (профилирующего) экзамена при условии получения отличной оценки. Такой был порядок в те благословенные времена, не знаю, сохранился ли он до наших дней. Если нет, то жаль нынешних отличников. Так вот, естественно, получить пятерку за диктант было куда как легче, чем за сочинение, где оценивалась не только грамотность, с которой у меня был полный порядок, а еще и художественная часть. А оценка последней – дело очень субъективное: кто как посмотрит. Так что я поблагодарил судьбу, сделавшую мне такой подарок, и спокойно отправился писать диктант. Как сейчас помню, диктовали нам отрывок из «Капитанской дочки», я с божьей помощью получил пятерку, а вот мой сосед, почему-то запомнилось мне его имя – Турсун Бостонкулов, киргиз, – получил двойку и очень возмущался, потому что списал у меня, как он говорил, все до последней буквы. Но, наверно, с киргизским акцентом.

Так я стал второй раз студентом и уехал до осени домой, во Львов. А перед первым сентября одолели меня вдруг сомнения – надо ли мне все это. Ведь мне уже двадцать шесть, я бросаю налаженную жизнь, работу, жилье – определенность, одним словом, и уезжаю в совершеннейший туман. В чужой город, в одиночество, в общежитие, в неясные перспективы. И мне стало страшно. Я не спал ночами, мучился – был в полной растерянности. И здесь решительно выступил мой отец, который сказал, что мне дан шанс круто изменить свою судьбу, попробовать жить совсем другой, возможно, более яркой жизнью – и если я упущу эту возможность, то никогда себе этого не прощу. Да, очень может быть, у меня ничего не получится, но я всегда смогу вернуться, а если не попробую, то другого раза уже не будет. Никогда не нужно жалеть о том, что сделал, жалеть надо только о том, что мог сделать – и не стал. Эти слова я запомнил на всю жизнь. И стараюсь свои поступки сверять с этой формулой. Не всегда, правда, получается, но стараюсь я честно. Надо сказать, что отец мой не случайно так настаивал, чтоб я поехал в Москву. Дело в том, что я каким-то образом повторил его судьбу. Когда-то, еще до войны, папа учился в Тбилиси в финансовом институте и во время преддипломной практики подрабатывал грузчиком. А чтобы легче работалось, пел. И вот подходит к нему некто и говорит: «Молодой человек, вы хорошо поете, вы учитесь в консерватории?» На что мой папа ему отвечает, что ни о какой консерватории он и не слыхивал и что через месяц будет бухгалтером. Тогда папин собеседник заявляет, что такая естественная постановка голоса большая редкость и нужно обязательно заниматься пением профессионально, а быть бухгалтером может каждый. Он оставил отцу свой телефон, и через некоторое время они встретились уже около пианино – и папин знакомец, оказавшийся профессором консерватории, прослушав отца еще раз, написал ему рекомендацию на музыкальный рабфак (так в те времена называлось музыкальное училище), окончив который папа поступил уже в консерваторию и стал профессиональным певцом-тенором. Но это уже другая история, а пока что я поехал-таки в Москву и начал учиться в Литературном институте.

Должен заметить, что, конечно, в смысле литературного кругозора институт меня поднял, но вот что касается стихотворчества, то, по-моему, этому делу обучить нельзя. То есть версификацию освоить можно, но вот стать не графоманом, а поэтом, если этого не дано, невозможно. Наверно, это звучит банально, но поэт в первую очередь определяется мироощущением и отношением к слову и образу, а не способностью рифмовать и ритмически организовывать текст. Но вот чему Литинститут научил меня точно, так это тому, без чего существовать вообще и в шоу-бизнесе в особенности практически невозможно. Он научил меня держать удар. Дело в том, что у нас по вторникам были обсуждения работ друг друга. Раз в несколько месяцев очередь доходила до каждого – и вот тут начиналось сведение счетов. Если ты не входишь в ту или иную литературную или товарищескую группировку, твои однокашники по семинару поэзии, с которыми ты общаешься ежедневно и вроде нормально, накидываются на тебя (на твою работу, естественно) с таким ожесточением и уничижением, что ты начинаешь ощущать себя совершеннейшей бездарностью, коей не то что в Литинституте делать нечего, а вообще жить не стоит. И выходишь ты побитой собакой, и ищешь ближайшее дерево, чтобы свести счеты с жизнью, потому что такой бездари нечего делать на белом свете, – и только огромным усилием воли или порцией алкоголя заставляешь себя повременить с этим делом. Ну а через несколько дней появляется сначала желание жить, а потом и работать – и все возвращается на круги своя. И снова жизнь прекрасна. Так вот, именно этот навык держать удар очень помог мне, когда я делал первые шаги в песенном творчестве сначала как автор, а позже и как исполнитель. Впрочем, это еще впереди, а пока я учусь в Литературном институте, подрабатываю ночным сторожем, потому что негоже взрослому дяде брать деньги у родителей, которые, кстати говоря, уже выучили его в политехническом институте. Я сторожил склад электрооборудования около Киевского вокзала, там хранились огромные катушки с кабелем, которые, по-моему, никаких злоумышленников заинтересовать не могли, ибо в советские времена не было еще пунктов приема цветных металлов и частных ЛЭП тоже. Но тем не менее семьдесят рэ я получал плюс сорок рублей стипендии – жить можно. Так существовали многие мои однокашники, и это было нормально. Мне как сторожу была положена собака, она и была. Вернее, он. Звали его, естественно, Рекс, а как еще могут звать дворнягу, и ему ужасно не нравилось, когда я его выгонял из сторожки заниматься прямыми служебными обязанностями, а именно – сторожить. Он отворачивался, делал вид, что я обращаюсь не к нему, и, по-моему, обижался, если я настаивал на своем. Но все же он меня уважал и в моем присутствии был очень храбр в собачьих разборках, а если вдруг меня не оказывалось поблизости, Рекс благоразумно ретировался с поля боя, делая вид, что не имеет ко всему этому никакого отношения. Кормили его раз в несколько дней – приносили ведро отходов из ближайшей столовой, и он моментально проглатывал все, от чего его пузо становилось похоже на средней величины арбуз, а настроение делалось благостным и умиротворенным. Правда, ненадолго… Мне нравились часы, проведенные с Рексом, он был хорошим и терпеливым собеседником, думается, я даже любил этого пса и свою сторожку, несмотря на то что однажды чуть не сгорел в ней. Дело в том, что зимой для дополнительного тепла была там самодельная электроплитка, которую я ставил около двух кресел, служивших мне ложем, – и вот однажды рукав дубленки, которой я укрывался, попал в разогретую спираль. Слава богу, дубленая овчина не горит, а тлеет – и когда я проснулся (а просыпался я много раз за ночь, будили проезжавшие мимо поезда), то увидел, что рукав мой светится в темноте, а в сторожке стоит тяжелый дух паленой овчины. Потом я просто выкрошил истлевший край и ходил с подвернутым рукавом, а все решили, что на меня напал Рекс. Стоила моя дубленка примерно три месячных оклада сторожа, но я не унывал, потому что уж очень хорошие бывали ночи в сторожке. И стихи писались хорошие…

На небе след моих губ

Я бы спел тебе песню, но ты ее не услышишь,

Я построил бы дом, но ты в нем не захочешь

И огромное небо, свернувшись, лежит на крыше,

Я смотрю на него – и не знаю, о чем просить.

Это я целовал тебя,

На небе след моих рук —

Это я обнимал тебя.

У неба цвет твоих глаз,

Оно плачет и плачет дождем —

Небо помнит о нас —

Это мы забыли о нем.

Может быть, потеряли друг друга

И я небо листаю, как будто читаю прозу —

А когда-то стихи я на небе писал тебе.

Прибалтийский сюжет

Ручей в ладони ткнулся по-щенячьи.

А горизонт еще не обозначен,

и осторожно светится звезда,

переплетая светом дым рыбачий.

как тысячу судеб назад касались,

и рыбаки целуют жен-красавиц,

как целовали в прежние века.

и, боже мой, как далеко до ночи,

когда рыбак единственный хохочет

и голосит: «Хозяйка, куховарь!» —

красивый черт, как на рассвете кочет.

– Давай домой, бродяга…

Рыбачка мужа встретит у дверей,

вмиг позабыв про день тревог и тягот.

И тысячи судеб – как не бывало…

Рыбачка убирает покрывало,

И осторожно светится звезда.

Конец дождя

зашелестит тугая ветка клена —

и вспыхнет каждый лист огнем зеленым,

и мокрые очнутся соловьи.

себе гнездо свивает в поднебесье.

Давайте, соловьи, включайте песню —

чтоб цветомузыкой был этот миг объят!

и тишины всего чуть громче соловьи…

Так что – приобретенье, что – утрата

в миг равенства дождя и синевы?

«Освобождалось небо от грозы…»

от ветра дерева освобождались,

хотелось быть счастливым и босым,

как этот сумасшедший мокрый аист,

который, в небеса разинув клюв,

взмахнул крылами, радугою брызнув.

И женщина, из-под руки взглянув

на радугу, повисшую так близко,

освобождала плечи от плаща,

и с каждым мигом становились глуше

воспоминания воды, притихшей в луже,

о времени стремительном дождя.

и недоволен заспанный народ,

и в организме витаминов не хватает,

и под ногами черный снег не тает.

и, как соломинку, зеленый лук хватаем,

и космос обживаемый ругаем,

считая, что он климат изменил.

и по утрам в трамваях не молчим,

и стекла вроде громче дребезжат,

чем это было день всего назад.

и мысли в голове совсем не те —

нам кажется, что самый лучший час

реформа времени отобрала у нас.

и хмурится рассветная планета…

«А где весна?» – вы спросите, да это

уже давным-давно и есть весна.

Осень наступила ночью

дожди и ветры, и всю ночь

о крышу билась в исступленье,

и уносила листья прочь.

старинный сотрясая дом

и заглушая шепот стекол,

озвученных ночным дождем.

хмельна от удали своей,

и, брызжа суриком и охрой,

сминала зелень тополей.

окончился кутеж ночной —

и осень, зарываясь в листья,

похмельной мучилась тоской.

Осенний романс

Да, я знаю, время лечит —

только как же без тебя?

Значит, было все ошибкой,

значит, осень позвала.

лист осенний теребя.

Да, я знаю, время лечит —

только как же без тебя?

с горьким привкусом беды…

Что-то время обещает?

В голом небе – ни звезды.

Да, я знаю, время лечит —

только как же без тебя?

«Я прощаю тебя за обиду осеннюю…»

И по желтой листве не иду за тобой…

Не осилили мы дуновения севера —

Пожелтела по осени наша любовь.

Словно это случилось сейчас не со мной —

Буду осень теперь я делить

Как весну мы когда-то делили с тобой.

как река полноводная,

Но укроет зима его горестный след…

Я прощаю тебе свои ночи холодные,

Потому что в окно постучался рассвет.

Раз уже не болит моя летняя боль…

До весны буду жить я по зимнему

А потом переставлю часы на любовь.

Зимние дожди

Скоро Новый год.

К мокрому забору

Чай налью в стаканы,

Темный, как загар.

Но стучат о кровлю

Зимняя Ялта

Трудно поверить, что было тепло.

Кончился праздник счастливого лета —

Что же меня сюда вновь привело?

К морю спускаются нашей тропой,

Ветер доносит обрывки мелодий —

Все, словно прежде, но я не с тобой.

Зачем по зимней Ялте я слоняюсь?

Мне кажется, что я схожу с ума,

Когда с тобой на пристани встречаюсь.

Снег беспросветный и дождь проливной…

Хочется верить, что это не случай —

С летом опять повстречаться зимой.

И пустотой болен сумрачный пляж…

Но к горизонту уносится яхта —

Если, конечно, она не мираж.

чтобы Вы, прочитав, улыбнулись.

Напишу, с кем бываю в кино —

и ни слова о том, что люблю Вас.

чтобы Вам на мгновенье взгрустнулось.

Напишу, что желтеет листва —

и ни слова о том, что люблю Вас.

чтоб волнение к Вам прикоснулось…

Обо всем я сумею сказать —

и ни слова о том, что люблю Вас.

Пьяный вальс

Ночи напролет нам играют вальс.

Этот пьяный вальс так на жизнь похож:

Где тут раз-два-три, разве разберешь…

Вечность напролет мы танцуем вальс.

Это пьяный вальс все сбивает счет:

То ли раз-два-три, то ль наоборот…

И, может быть, он снова сблизит нас…

Щекой слезу мою сотри,

И пусть не слышно раз-два-три,

Давай попробуем последний раз.

И молитву тихо прошепчи,

И его не оставил:

В день, когда случится черный час,

Чтобы пуля мимо пронеслась —

И вернулся он домой

Ведь вернее нету амулета,

Жизнь его спасет любовь,

Только им двоим известно это —

Над свечой в ночи молитву шепчет

Господи, пусть жизнь его спасет любовь,

Ведь вернее нету амулета,

Жизнь его спасет любовь,

Только им двоим известно это —

Обязательно его дождется

Ввысь душа рвалась, а тело – вниз…

Это ангелы пели…

Но вдруг вспыхнул огонек свечи

От ее молитвы в той ночи —

И глаза он смог открыть,

Столичная штучка

У нас свои дорожки,

Наш городок не так не сяк —

Таких в России тьма,

Но ты шагнула с поезда —

Ну прямо как с обложки —

И городок застенчивый

Совсем свела с ума.

И от бедра походка,

А из Парижа платьице —

Всем мужикам беда,

Но лишь в моих объятиях

Забудешь жизнь столичную

Ты раз и навсегда.

«Словно голову страус…»

Чувства прячу в песок —

Чтоб ты не догадалась,

Чтоб тебе не признаться

Как парадный мундир —

Только сердцу сегодня

Трудно быть одиночкой

Черно-белый фотоснимок

ты с улыбкой, я с усами, как гусар,

а за нами – белоснежный куст жасмина…

Так пускай же будет вечным этот кадр.

и на темном фоне как белел жасмин…

Этим скромным черно-белым фотоснимком

дорожить мы будем больше, чем цветным.

все невзгоды, что подстерегают нас,

и чтоб мы всегда друг другу улыбались,

как на этой фотографии сейчас.

цвет жасмина обернется сединой —

а пока что мы с тобою молодые,

и фотограф нам попался молодой!

«Поцелуи – словно выстрелы…»

Мы с тобой смертельно ранены,

Наши танцы будут быстрыми,

Мы танцуем не по правилам.

Лучше так, чем в одиночестве.

Может, снова повстречаемся,

Если музыки захочется.

Опустели рюмки узкие…

Не шепчи слова запретные —

Все равно утонут в музыке.

И розетка обесточена…

Может, снова повстречаемся,

Если музыки захочется.

«Я один стою на пристани…»

Мой корабль оставил порт…

Я теперь на берег списанный,

Вроде как не первый сорт.

Я слоняюсь просто так —

И такой же неприкаянный

Жмется к берегу маяк.

Мимо ходят корабли —

Все мои подруги замужем,

Все друзья мои вдали.

У печали нет моей —

Просто это одиночество

Стало к вечеру сильней.

«Ничему не научился…»

только время промотал —

без веселья веселился,

без печали горевал.

все ошибки совершил,

с нелюбимой целовался,

с неприятелем кутил.

за него мне бог судья,

я лишь крест на нем поставлю,

раз уж так легла судьба.

я не стану горевать,

все мы были жизнью биты —

я хочу ей сдачи дать.

что-то есть еще в груди…

Пусть полжизни за спиною,

но полжизни – впереди!

Я прервал повествование на рассказе о своих литинститутских буднях. А ведь были еще и праздники. Вернее, каникулы – для студента любого возраста это всегда праздник. На каникулы я, естественно, ездил в свой родной город Львов, где оставались мои родители и мои друзья. Поэтому мне там было хорошо. Львов первой половины восьмидесятых годов прошлого века был чем-то средним между нашей Прибалтикой и всей остальной страной. Не такой европейский, как Рига или Таллин, но и не такой советский, как все остальные наши города. Сказывалось то, что несколько столетий он входил в состав Австро-Венгрии и Польши, а советская власть там установилась фактически только после войны. Поэтому архитектура, ландшафты да и традиции были не вполне советскими. Ну и кроме того, так как Львов был столицей Западной Украины, то и влияние украинского языка было очень сильно. Практически никто из русскоязычных львовян не говорил по-русски правильно, даже не владея в полной мере украинским языком. Кстати, я-то украинский знаю в совершенстве, потому что у меня было много приятелей украинцев, и вообще я считаю, если живешь среди людей определенной национальности, нужно уметь говорить на их языке. А великодержавное отношение к этому вопросу до добра не доводит, в том числе и на бытовом уровне. Так вот, это знание украинского языка, помогая мне быть своим во Львове, сыграло со мной злую шутку в Москве. Оказалось, что в моей речи было очень много украинизмов, неправильных ударений и глагольных форм, причем это проявлялось не только в разговоре, но и в стихах. Но я не обижался, когда мне делали замечания, наоборот, просил как можно чаще указывать на мои ошибки, чтобы я их преодолел. Ну и довольно быстро я избавился от этого недостатка, помог, наверно, музыкальный слух – и теперь я уже сам остро реагирую на неправильности в русском языке, которых сегодня так много и в разговорной речи и, увы, в песнях. Потому что тексты пишут все подряд, кто и говорить-то толком не может, а худсоветов, к сожалению, не осталось и критерий только один – прибыль. А то, что калечится родной язык, современных радиокоролей не волнует. Главное – рейтинг. Впрочем, я отвлекся. А говорили мы о моих львовских каникулах, которые я проводил в основном в кофейнях, кои в почти европейском Львове были на каждом углу. И вот однажды я там разговорился с одним молодым человеком, который оказался композитором, студентом консерватории. И вот он ко мне пристал с предложением написать песню. Я отказываюсь, мол, какие песни, я занимаюсь серьезной поэзией, а это низкий жанр и все такое. Но он не отставал, а мы подружились и встречались почти ежедневно – и я понял, что мне проще согласиться, чем убедить его в своей позиции. И я написал нечто, что, как мне казалось, могло бы быть текстом песни, – а через две недели мой новый приятель позвал меня во Дворец молодежи послушать нашу песню. И вот я в зале, полном зрителей, и музыканты поют стихи, которые я сочинил. И пятьсот человек их слушают, представляете? Нет, вы не можете этого почувствовать, но поверьте, это невероятное ощущение. Потому что кто сегодня, в наше непоэтическое время интересуется стихами? Ведь эпоха стадионной поэзии канула в Лету вместе с шестидесятыми годами, а сейчас ну кому я могу показать свои стихи? Ну послушают их пять-десять ненормальных, а остальным и дела нету. И я понял: вот он, выход к аудитории. Я обязательно буду писать песни, но только такие, чтобы их тексты были самоценными, чтобы их не стыдно было дать почитать глазами, без музыкальной поддержки. Вот так случай привел меня к песне. А не зайди я тогда в ту кофейню, не разговорись я с тем парнем – и не было бы сегодня песен Симона Осиашвили. Это я к тому, что это уже второй случай, который кардинально изменил мою судьбу. Второй, но не последний. Но об этом позже, а пока что я вернулся в Москву, полный желания писать песни с самыми лучшими композиторами. Но одного желания мало – никто не ждал меня на этом поле, никто не собирался поддерживать. И только почта была за меня. Да-да, я выписал из справочника Союза композиторов адреса тех авторов, чьи песни мне нравились, и разослал им свои стихи. А потом звонил им и… И в основном они мне говорили, что мои стихи им неинтересны. Помнится, так же мне ответил и замечательный композитор Марк Минков. А потом, через несколько лет, когда в моем багаже уже были и «Дорогие мои старики», и «Не сыпь мне соль на рану», дома у меня зазвонил телефон, и голос в трубке назвался именно Марком Минковым, который предлагал мне посотрудничать – конечно, я согласился, не напоминая ему о нашем первом разговоре… Так вот, в основном композиторы вежливо меня посылали, и только Владимир Мигуля, царство ему небесное, сказал, что мои стихи ему понравились, и пригласил меня к себе. Я был поражен, когда увидел его рабочий стол, заваленный стихами, которые ему слали отовсюду – все же он был очень популярным композитором. И как он в этом потоке выудил мои опусы – непонятно. Повезло мне, что ли, не знаю. И вот Мигуля, отложив мои листки в сторону, говорит, что есть у него одна мелодия и хорошо бы, если бы я написал на нее стихи. На профессиональном жаргоне это называется «писать на рыбу». Это для меня была незнакомая работа, но я, конечно, не отказался – уж очень хотелось мне сочинить песню с известным композитором. Я и сочинил, только получилось забавно: Мигуле стихи понравились, но он написал на них другую музыку. Так родился первый в моей жизни шлягер, который назывался «Дни летят», исполнила его София Ротару – и через месяц песню запела вся страна. Но тут Мигуля обратил мое внимание, что его исходная мелодия осталась не у дел, и предложил написать на нее новые стихи. Что я и сделал, но Мигуле не понравилось то, что я сочинил, – и тогда я снова обратился за помощью к почте. Давид Тухманов, которому я отправил эти стихи, написал на них музыку. Так в моей жизни появилась песня «Старое зеркало», ее исполняли и Катя Семенова, и Ирина Аллегрова, а я получил за нее первый свой диплом на телефестивале «Песня года». Это был 1986 год. Всего этих дипломов у меня 19 штук. А в 2004 и в 2012 годах мне был дважды вручен «Памятный приз им. Р. Рождественского за вклад в развитие отечественной эстрадной песни».

Особенно мне приятно, что некоторые песни, соавтором которых я являюсь, стали визитными карточками для многих артистов, исполнивших их: для Вячеслава Добрынина это «Не сыпь мне соль на рану», для Тамары Гвердцители – «Мамины глаза», для Игоря Саруханова – «Дорогие мои старики», для Ирины Аллегровой – «Все мы, бабы, стервы», для Алексея Глызина – «Зимний сад» и «Ты не ангел», для Ирины Понаровской – «Ты мой бог», для Ярослава Евдокимова – «Колодец», этой песней он начинает и заканчивает концерт уже больше двадцати пяти лет. А под песню «Все цветы» Николай Басков обходит зрительный зал и собирает урожай букетов. Другим артистам уже не остается.

Я благодарен всем артистам, давшим жизнь моим песням, и считаю их полноправными соучастниками успеха этих произведений. Я глубоко убежден, что кроме композитора и поэта певец является полноценным «родителем» песни, потому что исполнением можно подарить песне крылья, а можно и приземлить ее, чему есть немало примеров. Так, Алла Пугачева, мало того что замечательно спела песню «Одуванчик» на мои стихи, так она еще и придумала очень глубокий видеоряд, повернувший произведение совсем другой гранью. У меня облетающий одуванчик был символом любви, не выдержавшей порывов жизненных ветров, а Алла Борисовна показала на экране призывников, которых стригут «под ноль», привнеся в песню такую пронзительную интонацию, которую я как автор и не закладывал в нее.

Я с удовольствием вспомню эти и многие другие песни, а также артистов, которые дали моим стихам жизнь, – им я их и посвящаю.

Все на свете музыка

Музыка дождей и вьюг,

Музыка цветов и птиц,

Музыка любимых лиц.

Песни мамины слышны…

Музыка со мной всегда,

С ней и радость и беда.

Пробуждает на рассвете музыка и кружится

Потому что все на свете – музыка, музыка, музыка!

Потому что все мы дети музыки —

ты в себе ее открой!

Корабли и поезда —

Но слышна в любой дали

Музыка родной земли.

Распахни скорей окно:

Музыка приносит свет,

Тишины на свете – нет.

В юности кажется: жизнь бесконечной

Можно мгновения тратить беспечно,

И невозможно ушедшие годы

За рассветом – закат,

За годами – года,

Что ни дня не вернуть,

Не вернуть никогда —

Выбрать дорогу и тех, кого любим,

Жизнь так прекрасна и так быстротечна —

Не сыпь мне соль на рану

Ну почему меня не лечит время?

Ведь столько дней прошло с той черной ночи,

Источник:

readanywhere.ru

Осиашвили С. Мамины глаза в городе Улан-Удэ

В представленном интернет каталоге вы сможете найти Осиашвили С. Мамины глаза по доступной цене, сравнить цены, а также найти другие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка производится в любой город РФ, например: Улан-Удэ, Набережные Челны, Рязань.