Книжный каталог

Встречи со Сталиным

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Книги

Описание

Многие люди воспринимают И.В. Сталина прежде всего как диктатора, тирана. Каким виделся своим современникам руководитель огромного, многонационального государства в периоды подготовки к неизбежной мировой войне, борьбы с внутренними и внешними врагами, восстановления разрушенной войной экономики страны, читатель узнает из этой книги. В нее вошли описания встреч с И.В. Сталиным с 1906 г. до 1953 г. военачальников, политиков, конструкторов, известных людей эпохи.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Журавлев П. Встречи со Сталиным Журавлев П. Встречи со Сталиным 179 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Власик Н., Рыбин А. Рядом со Сталиным Власик Н., Рыбин А. Рядом со Сталиным 429 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Сергей Рыбка Как складывались отношения со Сталиным у западных лидеров Сергей Рыбка Как складывались отношения со Сталиным у западных лидеров 99 р. litres.ru В магазин >>
Павел Журавлев Двести встреч со Сталиным Павел Журавлев Двести встреч со Сталиным 99.9 р. litres.ru В магазин >>
Власик Н., Рыбин А., Чадаев Я. Рядом со Сталиным. На службе у вождя Власик Н., Рыбин А., Чадаев Я. Рядом со Сталиным. На службе у вождя 328 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пейков В. Встречи со старцем Назарием Пейков В. Встречи со старцем Назарием 583 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Пиры Валтасара, или Ночь со Сталиным Пиры Валтасара, или Ночь со Сталиным 323 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Глава 10

Встречи со Сталиным

Глава 10. Джилас М. Встречи со Сталиным

Милован Джилас (1911–1995) – югославский политический деятель и литератор. Критиковал однопартийную систему и сталинские методы ее функционирования. В одном из интервью 1954 года утверждал, что Югославия превратилась в тоталитарное государство, за что был приговорен к условному тюремному заключению. Самые известные книги: «Новый класс», «Разговоры со Сталиным», «Несовершенное общество».

Сталин представлялся Джиласу не только неоспоримым и гениальным вождем, но и воплощением самой идеи и мечты о новом обществе. Это обожествление личности Сталина и безусловное принятие всего, происходившего в Советском Союзе, приобретало иррациональные формы и масштабы. Любое действие Советского правительства и все отрицательное в Советском Союзе, например, судебные расправы и чистки – получало оправдание, еще более странным являлось то, что коммунистам удавалось убеждать самих себя в целесообразности и справедливости всех этих мероприятий или, что еще проще, вытеснять из своего сознания и забывать неприятные факты.

Между коммунистами были и люди с развитым эстетическим вкусом, с глубоким знанием литературы и философии, но, несмотря на это, все были воодушевлены не только взглядами Сталина, но и «совершенством» формы их изложения.

М. Джилас и сам в дискуссиях часто указывал на кристальность стиля, на несокрушимость логики и гармонию изложения сталинских мыслей как выражение глубочайшей мудрости, хотя для меня и тогда не составило бы большого труда определить, – если бы дело касалось другого автора, – что на самом деле это бесцветная ограниченность и неуместная смесь вульгарной журналистики с Библией. Иногда это принимало комические формы: всерьез считали, что война окончится в 1942 году, потому что так сказал Сталин. Когда же этого не произошло, пророчество было забыто, причем прорицатель ничего не потерял от своего сверхчеловеческого могущества. С югославскими коммунистами происходило то же, что происходило за всю долгую человеческую историю с теми, кто свою судьбу и судьбу мира подчинял одной-единственной идее. Сами того не замечая, они создавали в своем воображении Советский Союз и Сталина такими, какими они были необходимы для их борьбы и ее оправдания.

О восприятии Сталина различными коммунистическими деятелями и о восприятии самим Сталиным некоторых политиков можно прочитать такие строки: «…Следует отметить отношение Димитрова к Сталину. Он тоже говорил о нем с уважением и восхищением, но без явной лести и низкопоклонства. Он относился к Сталину как дисциплинированный революционер, повинующийся вождю, но думающий самостоятельно. Особенно подчеркивал он роль Сталина во время войны.

– Когда немцы были под Москвой, настала общая неуверенность и разброд. Часть центральных партийных и правительственных учреждений, а также дипкорпус перебрались в Куйбышев. Но Сталин остался в Москве. Я был у него тогда в Кремле, а из Кремля выносили архивы. Я предложил Сталину, чтобы Коминтерн выпустил обращение к немецким солдатам. Он согласился, хотя и считал, что пользы от этого не будет. Вскоре мне пришлось уехать из Москвы. Сталин же остался и решил ее оборонять. В эти трагические дни он в годовщину Октябрьской революции принимал парад на Красной площади: дивизии мимо него уходили на фронт. Трудно выразить то огромное моральное воздействие на советских людей, когда они узнали, что Сталин в Москве, и услышали из нее его слова, – это возвратило веру, вселило уверенность в самих себя и стоило больше хорошей армии.

Разговор начался с того, что Сталин поинтересовался нашими впечатлениями о Советском Союзе. Я сказал:

На что он заметил:

– А мы не воодушевлены, хотя делаем все, чтобы в России стало лучше.

Мне врезалось в память, что Сталин сказал именно Россия, а не Советский Союз. Это означало, что он не только инспирирует русский патриотизм, но и увлекается им, себя с ним идентифицирует.

Однако времени размышлять об этом не было, потому что Сталин сразу перешел к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова:

– А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито – единственного, кто фактически борется против немцев?

Молотов усмехнулся – в усмешке была ирония и самодовольство:

– Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии.

Меня привел в восторг этот непосредственный обнаженный подход, которого я не встречал в советских учреждениях и тем более в советской пропаганде. Я почувствовал себя на своем месте, больше того – рядом с человеком, который относится к реальности так же, как и я, не маскируя ее. Не нужно, конечно, пояснять, что Сталин был таким только среди своих людей, то есть среди преданных ему и поддерживающих его линию коммунистов.

Когда я упомянул заем в двести тысяч долларов, он сказал, что это мелочь и что это мало поможет, но что эту сумму нам сразу вручат. А на мое замечание, что мы вернем заем и заплатим за поставку вооружения и другого материала после освобождения, он искренне рассердился:

– Вы меня оскорбляете, вы будете проливать кровь, а я – брать деньги за оружие! Я не торговец, мы не торговцы, вы боретесь за то же дело, что и мы, и мы обязаны поделиться с вами тем, что у нас есть.

Одновременно Сталин интересовался моим мнением об отдельных югославских политиках. Он спросил меня, что я думаю о Милане Гавриловиче, лидере сербских земледельцев и первом югославском после в Москве. Я сказал: лукавый человек.

Сталин прокомментировал как бы про себя:

– Да, есть политики, считающие, что хитрость в политике – самое главное. А на меня Гаврилович не произвел впечатления глупого человека.

– Он политик с узкими взглядами, хотя нельзя сказать, что он глуп.

Сталин спросил, на ком женился югославский король Петр II. Когда я сказал, что на греческой принцессе, он шутя заметил:

– А что, Вячеслав Михайлович, если бы я или ты женился на какой-нибудь иностранной принцессе, может, из этого вышла бы какая-нибудь польза?

Засмеялся и Молотов, но сдержанно и беззвучно. Под конец я передал Сталину подарки – все они сейчас здесь казались особенно примитивными и бедными. Но он ничем не выразил пренебрежения. Увидав опанки, он сказал:

– Лапти! – Взяв винтовку, открыл и закрыл затвор, взвесил ее в руке и прокомментировал: – Наша легче».

Как замечает политик, коммунизм и коммунисты всегда и всюду побеждали – пока возможно было осуществление этого единства их учения с практикой. Сталину же непостижимую демоническую силу придало упорство и умение соединять марксистско-ленинское учение с властью, с государственной мощью. Потому что Сталин – не политический теоретик в полном смысле этого слова: он говорит и пишет только тогда, когда его к этому принуждает политическая борьба – в партии, в обществе, а чаще всего и тут и там одновременно. В этом слиянии мысли и реальности, в этом деловитом и неотвлеченном прагматизме и состоит сила и оригинальность взглядов Сталина…

Следует добавить: упуская или недооценивая это качество его взглядов или формально подходя к его текстам, и догматики на Востоке, и многие серьезные исследователи Сталина на Западе затрудняют себе сегодня разгадку его личности и условий, в которых он пришел к власти.

Необходимо еще раз повторить, что сталинский марксизм, сталинские взгляды никогда не проявляются – как будто их вовсе и не существует – отдельно от нужд послереволюционного советского общества и Советского государства. Это марксизм партии, жизненная необходимость которой – превращаться во власть, в «ведущую», господствующую силу. Троцкий назвал Сталина самой выдающейся посредственностью в партии. Бухарин насмехался над ним, говоря, что он охвачен бесплодной страстью стать известным теоретиком. Но это все острословие, фракционистские нереальные высказывания. Сталин действительно не мыслил теоретически в полном смысле этого слова. Это не анализ и не ученые рассуждения. Однако для сочетания идеологии с потребностями партии, вернее, партийной бюрократии как новой высшей знати, – его мышление намного более ценно, чем мышление всех его противников.

Вскоре после окончания войны он начал отрицать значение известного военного теоретика фон Клаузевица, несмотря на то что его очень ценил сам Ленин. Сталин сделал это не потому, что был открыт какой-то лучший теоретик, а потому, что фон Клаузевиц был немцем – представителем нации, чьи войска разбила Советская Армия в войне, которая была, может быть, самой значительной в истории русского народа.

Свое отношение к Марксу и Энгельсу Сталин, разумеется, никогда открыто не высказывал. Это поставило бы под угрозу веру верных, а тем самым и его дело и власть. Он сознавал, что победил прежде всего потому, что наиболее последовательно развивал формы, соединяющие догматы с действием, сознание с реальностью.

Сталину было безразлично, исказил ли он при этом ту или иную основу марксизма. Разве все великие марксисты, а в первую очередь Ленин, не подчеркивали, что марксизм есть «руководство для практики», а не собрание догм, и что практика – единственный критерий истины?

Однако проблемы здесь и шире, и сложнее. Любой строй, а в первую очередь деспотический, стремится достичь состояния устойчивости. Учение Маркса – и без того догматическое – не могло не закостенеть до состояния догмы, как только оно сделалось официальной – государственной и общественной – идеологией. Потому что государство и правящий слой распались бы, если бы ежедневно меняли свои облачения, – не говоря уже об идеалах. Они должны жить – в борьбе и в труде приспосабливаться к изменчивой реальности, внешней и внутренней. Это вынуждает вождей «отходить» от идеалов, но так, чтобы сохранить, а по возможности и приумножить собственное величие в глазах своих приверженцев и народа. Законченность, то есть «научность» марксизма, герметическая замкнутость общества и тотальность власти толкали Сталина на непоколебимое истребление идеологических еретиков жесточайшими мерами, – а жизнь вынуждала его самого «предавать», то есть изменять, самые «святые» основы идеологии. Сталин бдительно охранял идеологию, но лишь как средство власти, усиления России и собственного престижа. Естественно поэтому, что бюрократы, считающие, что они и есть русский народ и Россия, по сегодняшний день крутят шарманку о том, что Сталин, несмотря на «ошибки», «много сделал для России». Понятно также, что во времена Сталина ложь и насилие должны были быть вознесены до уровня наивысших принципов… Кто знает, может, Сталин в своем проницательном и немилосердном уме и считал, что ложь и насилие и есть то диалектическое отрицание, через которое Россия и человеческий род придут наконец к абсолютной истине и абсолютному счастью?

Джилас пишет ниже: «В Сталине можно обнаружить черты всех предшествовавших ему тиранов – от Нерона и Калигулы до Ивана Грозного, Робеспьера и Гитлера. Но, как и любой из них, Сталин – явление новое и самобытное. Он был наиболее законченный из всех, и его сопровождал наибольший успех. И, хотя его насилие самое тотальное и самое вероломное, мне кажется, что считать Сталина садистом или уголовником было бы не только упрощением, но и ошибкой».

Явление Сталина весьма сложно и касается не только коммунистического движения и тогдашних внешних и внутренних возможностей Советского Союза. Тут поднимаются проблемы отношений идеи и человека, вождя и движения, роли насилия в обществе, значения мифов в жизни человека, условий сближения людей и народов. Сталин принадлежит прошлому, а споры по этим и схожим вопросам если и начались, то совсем недавно.

Сталин был – насколько политик успел заметить – живой, страстной, порывистой, но и высокоорганизованной и контролирующей себя личностью. Разве, в противном случае, он смог бы управлять таким громадным современным государством и руководить такими страшными и сложными военными действиями?

Поэтому М. Джиласу кажется, что такие понятия, как преступник, маньяк и тому подобное, второстепенны и призрачны, когда идет спор вокруг политической личности. При этом следует опасаться ошибки: в реальной жизни нет и не может быть политики, свободной от так называемых низких страстей и побуждений. Уже тем самым, что она есть сумма человеческих устремлений, политика не может быть очищена ни от преступных, ни от маниакальных элементов. Потому трудно, если не невозможно, найти общеобязательную границу между преступлением и политическим насилием. С появлением каждого нового тирана мыслители вынуждены наново производить свои исследования, анализы и обобщения.

При разговоре со Сталиным, как замечает М. Джилас, изначальное впечатление о нем как о мудрой и отважной личности не только не тускнело, но и, наоборот, углублялось. Эффект усиливала его вечная, пугающая настороженность. Клубок ощетинившихся нервов, он никому не прощал в беседе мало-мальски рискованного намека, даже смена выражения глаз любого из присутствующих не ускользала от его внимания.

Но Сталин – это своего рода призрак, который бродит и долго еще будет бродить по свету. От его наследия отреклись все, хотя немало осталось тех, кто черпает оттуда силы. Многие и помимо собственной воли подражают Сталину. Хрущев, порицая его, одновременно им восторгался. Сегодняшние советские вожди не восторгаются, но зато нежатся в лучах его солнца. И у Тито, спустя пятнадцать лет после разрыва со Сталиным, ожило уважительное отношение к его государственной мудрости.

Что такое Сталин? Великий государственный муж, «демонический гений», жертва догмы или маньяк и бандит, дорвавшийся до власти? Чем была для него марксистская идеология, в качестве чего использовал он идеи? Что думал он о деяниях своих, о себе, своем месте в истории?

Вот лишь некоторые вопросы, искать ответы на которые понуждает его личность.

Источник:

www.e-reading.mobi

Встречи со Сталиным

Название книги Рядом со Сталиным Бенедиктов Иван Александрович Рыбин Алексей Трофимович Приложение ВСТРЕЧИ СО СТАЛИНЫМ

(Подборка материалов осуществлена Ю. И. Мухиным)

Рассказывает журналист Л. Евсеев о встрече с комбайнером Героем Социалистического Труда Бориным:

— Константин Андреевич! Расскажите, вы недавно встречались с Леонидом Ильичем Брежневым…

— А-а, пустая болтовня… Приехали мы, напоили нас чаем с печеньем… Вышел Леня, сказал несколько фраз. Сфотографировались. Потом говорят: «Все, товарищи, спасибо». И мы разъехались.

— А чего же вы ожидали? — спросил Евсеев.

— Как чего? — вскинулся Борин. — Дела ожидали. Вот когда в 1938 году Сталин в Кремле стахановцев собирал… Вышел Сталин, члены Политбюро — стахановцы со всей страны съехались… Сталин говорит: «Мы собрали вас, чтобы узнать, — что нужно делать для повышения производительности труда»?

Ребята сразу не включились: начали выступать, что, мол, под вашим мудрым руководством, мы преодолеем, повысим, поднимем… А Сталин рассердился, говорит:

— Мы не для того вас собрали, чтобы пустой говорильней заниматься. Мы действительно не знаем, что нужно делать, чтобы вы за смену больше зерна собрали?

— Ну, — говорю, — нужно, чтобы грузовики к комбайну подходили без задержки…

— А для этого, что нужно?

— Чтобы ремонтные бригады были и несколько резервных машин…

— Понятно. Запишем. Что еще?

И тут такой разговор пошел, — до двух часов ночи ребята говорили, а помощники Сталина все записывали…

И потом по этому разговору такие решения приняли, что дело действительно на новый уровень было выведено…

А тут: «Все, товарищи, спасибо».

Переводчик Сталина Павлов:

Была встреча с делегацией английских рабочих. Сталин рассказывал им о перспективах… Причем особо много говорил о важности производства стали в стране. Часто произносил слово «сталь», а я, как на грех, забыл, как переводится «сталь» на английский язык и стал заменять слово «сталь» словом «железо» — «айрон». И вдруг увидел — Сталин забеспокоился, недовольно взглянул на меня:

— Послушай, какой «айрон»? «Стил»! «Стил»!

В 1940 году Советская торговая делегация во главе с Тер-Ованесяном находилась в Берлине. Немцы предложили нам купить у них два крейсера.

Тер-Ованесян, обсудив вопрос со специалистами-моряками, решил, что следует отказаться, так как корабли устарели, многие их системы не соответствовали нашим требованиям и т. д. Однако он решил посоветоваться со Сталиным и на короткое время вернулся в Москву.

— Нужно покупать, — сказал Сталин. — Подумайте, во что обойдется уничтожение этих крейсеров во время неизбежной войны, сколько жизней придется отдать.

Весной 1940 года Сталин пригласил нескольких офицеров Генштаба, задержавшихся в Кремле допоздна, пообедать у него дома. Среди них был будущий маршал Василевский, окончивший до революции Духовную семинарию

За столом Сталин неожиданно спросил Василевского:

— Товарищ Василевский, почему вы после Духовной семинарии не пошли в попы?

— Да как-то ни у меня, ни у отца не было такого желания…

— Ах, не было желания! А вот у нас с Микояном такое желание было, да не взяли нас в попы… — Сталин посерьезнел и продолжил, — а почему вы не помогаете материально своему отцу-священнику?

Василевский ответил, что прекращение отношений с отцом-священником было непременным условием вступления в партию и Красную Армию.

— Сообщите в парторганизацию Генштаба, что я дал разрешение восстановить связи с отцом и помогать ему материально.

Позже Молотов рассказал, что задолго до этого разговора Сталин из личных средств переводил деньги отцу Василевского, который считал, что получает их от сына…

Ялтинская конференция трех держав.

Черчилль предложил обсудить будущее Германии и игриво добавил:

«Если у нее будет какое-нибудь будущее».

На это Сталин заявил, что «мы воюем с германским фашизмом, а Германия будет иметь будущее».

Там же: английский премьер предложил обсудить вопрос о будущем польском правительстве.

Сталин: «Многие называют меня диктатором. Однако у меня достаточно демократического чувства, чтобы не пытаться создавать польское правительство без поляков».

Кое-кому не мешало бы вспоминать об этом в наши дни…

Маршал артиллерии Н. Д. Яковлев:

«По вызову Сталина в Ставку прибыл генерал, еле державшийся на ногах. Вцепившись руками в край стола, он лепетал, что вот, мол, по приказу явился… Присутствовавшие затаили дыхание, зная, как нетерпимо Сталин относится к пьянству.

Сталин же вышел из-за стола и мягко спросил генерала

— Вы, как будто, сейчас не здоровы?

— Да, — выдавил из себя генерал.

— Тогда мы встретимся с вами завтра…

Когда генерал вышел, Сталин ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

— Товарищ сегодня получил орден за успешно проведенную операцию. Мой вызов был неожиданным, знать о нем он не мог. Он имел право отметить свою награду…»

Рассказывает Г. И. Трошин (Москва):

«В конце войны, когда наши войска уже находились вблизи Берлина, среди некоторых командующих обсуждалась идея продолжения наступления вплоть до Ла-Манша…

Выслушав инициаторов, Сталин сказал:

— Итак, вы хотите наступать. Это похвально, — наступательный порыв не угас. Но вы подумали о том, что на этом берегу Эльбы вы — освободители своего народа и народов Европы. А на противоположном, западном, берегу Эльбы — вы — захватчики, агрессоры, поработители? Далее. Наш народ вас не поймет: он вот-вот кончит тяжелейшую освободительную войну. Во имя чего он начнет другую?… Как видите, эти разговоры принципиально не верны, более того, вредны, если не преступны».

Родственница первой жены Сталина, М. А. Сванидзе, вела дневник и 29 апреля 1934 года записала такие свои впечатления. (Сталина она помечает буквой «И» — Иосиф):

«…22-го вечером мы всей гурьбой зашли к ребятам в Кремль. Было рождение няни Светланиной, я ей купила берет и шерстяные чулки, и мы пошли ее поздравлять. Пришли И. с детьми, Каганович и Орджоникидзе. Обедали. Мы присоединились. Очень оживленно говорили. И. был в хорошем настроении, кормил Светлану. Заговорили о метро. Светлана выразила желание прокатиться, и мы тут же условились — я, Женя, она и няня — решили проехаться.

Каганович заказал нам 10 билетов и для большего спокойствия поручил своему чиновнику нас сопровождать.

Прошло 1/2 ч., мы пошли одеваться и вдруг поднялась суматоха — И. решил внезапно тоже прокатиться.

Все страшно волновались, шептались об опасности такой поездки без подготовки. Лазарь Моисеевич волновался больше всех, побледнел и шептал нам, что уже не рад, что организовал это для нас, если б он знал и пр.

Предлагал поехать в 12 ч., когда прекратится пробное катание публики, но И. настаивал поехать сейчас же. У меня на душе было спокойно, я говорила, что все будет отлично и нечего беспокоиться.

Разместились в трех машинах, поехали к Крымской площади. Там спустились и стали ждать поезда. Пахло сырой известью еще невысохшего дома, чисто, светло, немного народу, ожидавшего очереди сесть в метрополитен, чтоб сделать рейс.

Начались перезвоны по телефону с соседними станциями, и мы простояли минут 20. В это время подъехал кое-кто из охраны. Публика заметила вождей, и начались громкие приветствия.

И. стал выражать нетерпение. Дело в том, что хотели на предыдущей станции освободить состав, из-за этого произошла путаница и задержка, во всяком случае, поезд подошел переполненный, но для нас освободили моторный вагон от публики, и при криках „ура!“ со стороны всех бывших на перроне мы его заняли.

Наконец мы двинулись. В Охотном вышли посмотреть вокзал и эскалатор, поднялась невообразимая суета, публика кинулась приветствовать вождей, кричали ура и бежали следом. Нас всех разъединили. Восторг и овации переходили всякие человеческие меры.

Хорошо, что к этому времени уже собралась милиция и охрана. Я ничего не видела, а только мечтала, чтоб добраться до дому. Вася волновался больше всех. И. был весел, обо всем расспрашивал откуда-то появившегося начальника стройки метро. Пошучивал относительно задержки пуска эксплуатации метро и неполного освоения техники движения.

[Вернулись к Парку Культуры]. Вышли наверх… ни одной машины, они уехали в Сокольники. Моросит дождь, на улице лужи, и весь кортеж двинулся пешком…

Новые волнения, растерянность. Наконец, летит первая машина из особого гаража.

И. не хочет садиться и отправляет детей и женщин.

Мы едем в Кремль…»

При Сталине агенты ГПУ, потом НКВД слушали, что говорит народ, и докладывали об этих разговорах «наверх». И после пуска метро они тоже в справке с грифом «Секретно» доносили секретарям МГК о разговорах народа по этому поводу.

Среди людей не осталось незамеченным посещение метро руководителями страны. И среди восторженных разговоров о том, что людям посчастливилось вблизи видеть Сталина и даже говорить с ним, агенты сообщили и о следующих разговорах.

«На ряде предприятий рабочие выражали опасения, почему т. Сталин рискует, совершая поездку в общем поезде, где могли оказаться всякие люди. Например, т. Ветков (Дорхимзавод) говорил: „По-моему, поездка т. Сталина на метро правильна. Но, если эта поездка не была организована, не было проверки и подготовки, кто будет пассажирами в это время, тогда нельзя было ездить тов. Сталину. Нельзя подвергать вождя опасности“.

Группа учеников ФЗУ завода им. Сталина (Седин, Нермель, Бобылев), побывавшая на метро до поездки т. Сталина, была восхищена этим строительством. По поводу поездки т. Сталина они говорили: „Тов. Сталин, Каганович, Орджоникидзе зря ездят так просто. Среди молодежи много хулиганья: и такие люди могут пропасть ни за что. А это испытанные вожди. Как бы предупредить, чтобы в следующий раз не ездили так просто“».

Председатель Моссовета в те годы В. П. Пронин, хрущевец, уверяет, что Сталин был очень жестоким. Однако на вопрос, боялся ли он Сталина, ответил так:

«Конечно. Но он умный и начитанный человек. Очень скрупулезно влезал в дела. В 1939–1940 годах был такой порядок. Шла интенсивная застройка столицы. Сталин еженедельно ездил по стройкам Москвы. И часто я его сопровождал. Он сам назначал, куда едем. Садимся в одну машину. Часто другой, — с охраной, — не было.

Рядом с шофером начальник личной охраны генерал Власик, на втором сиденье я, рядом Сталин, позади Щербаков, Жданов или Молотов. Это бывало обычно под вечер. Приезжаем на место. Сталин выходит из машины, начинаем ходить по стройке, обсуждаем планировку, застройку и т. д.

Народ собирается. Помню, на Ленинском проспекте Сталин в такой ситуации говорит людям: „Товарищи, здесь же не митинг, мы по делу приехали“».

А вот уже о более позднем времени вспоминает начальник правительственной охраны Власик.

«Говоря о поездках на юг, которые Сталин совершал ежегодно, мне хотелось более подробно рассказать об одной поездке, так как маршрут ее был необычен. Это было в 1947 году. В августе, числа не помню, Сталин вызвал меня и объявил, что поедем на юг не как обычно, на поезде, а до Харькова на машинах, а в Харькове сядем на поезд.

…Считая, что такое длительное путешествие на машинах будет для него утомительным, я пытался убедить его отказаться от такой поездки. Но он и слушать меня не захотел. План он одобрил, и я начал готовиться к этому ответственному путешествию. Выехали мы, кажется, 16 августа. Ехали до Харькова с тремя остановками — в Щекино Тульской области, Орле и Курске. На остановках все было очень скромно и просто, без всякого шума, что т. Сталину очень понравилось.

Ели мы все вместе с т. Сталиным. И в Щекине, и в Курске т. Сталин гулял по городу. В пути между Тулой и Орлом у нас на „паккарде“ перегрелись покрышки. Тов. Сталин сказал, что пройдется немного пешком, а шофер за это время сменит покрышки, а потом нас догонит.

Пройдя немного по шоссе, мы увидели три грузовика, которые стояли у обочины шоссе, и на одном из них шофер тоже менял покрышку. Увидят. Сталина, рабочие так растерялись, что не верили своим глазам, так неожиданно было его появление на шоссе, да еще пешком. Когда мы прошли, они начали друг друга обнимать и целовать, говоря: „Вот какая радость, — так близко видели товарища Сталина!“

Пройдя еще немного, мы встретили маленького мальчика лет 11–12. Тов. Сталин остановился, протянул ему руку и сказал: „Ну, давай познакомимся. Как тебя зовут? Куда ты идешь?“ Мальчик сказал, что зовут его Вова, идет он в деревню, где пасет коров, учится в 4 классе на четверки и пятерки.

В это время подошла наша машина, мы простились с Вовой и продолжали наше путешествие. В Орле мы сделали остановку, отдохнули, помылись с дороги, пообедали и тронулись в дальнейший путь. Следующая остановка была у нас в Курске.

Мы остановились отдохнуть в квартире одного из наших работников-чекистов. Квартира была чистенькая и уютная, на полочке над диваном было много фарфоровых безделушек, а на подзеркальнике стояло много красивых флаконов с духами. Тов. Сталин внимательно осмотрел всю обстановку квартиры, потрогал безделушки, стоявшие на полочке, посмеялся, а когда мы, отдохнув, собрались уезжать, спросил меня, что же мы оставим хозяйке на память и нет ли у нас одеколона.

К счастью, одеколон нашелся, и в довольно красивом флаконе. Тов. Сталин сам отнес его в спальню, где он отдыхал, и поставил его на подзеркальник.

Несмотря на очень утомительную дорогу (мы выехали из Москвы вечером, ехали всю ночь и день) спал т. Сталин немногим больше двух часов. И.В. чувствовал себя очень хорошо, настроение у него было прекрасное, чему мы все были очень рады.

В разговоре он сказал, что очень доволен, что поехали на машинах, что он много увидел. Видел, как строят города, убирают поля, какие у нас дороги. Из кабинета этого не увидишь. Это были его доподлинные слова».

Как видите, Сталин совершенно бесстрашно общался со своим народом. Настолько спокойно, что сам народ за него переживал — не случилось бы чего! Но, единственно, в отличие от Гитлера и западных руководителей он никогда из своих встреч не делал себе рекламы.

Источник:

litresp.ru

Встречи со Сталиным в городе Ростов-на-Дону

В этом интернет каталоге вы сможете найти Встречи со Сталиным по разумной стоимости, сравнить цены, а также найти похожие книги в категории Книги. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара производится в любой город РФ, например: Ростов-на-Дону, Курск, Кемерово.