Книжный каталог

Бунин И.А. Окаянные дни

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Иван Бунин (1870 - 1953) - первый русский лауреат Нобелевской премии (1933), мастер слова, безупречный стилист. Его перу свойственны пластическая, предметная изобразительность и точность описаний. Свое отношение к Октябрьской революции и власти большевиков писатель открыто выразил в дневниковой книге Окаянные дни , долгие годы запрещенной в Советском Союзе.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Бунин И. Жизнь Арсеньева Окаянные дни… Бунин И. Жизнь Арсеньева Окаянные дни… 445 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И. Окаянные дни Бунин И. Окаянные дни 311 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И. Окаянные дни Бунин И. Окаянные дни 365 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И. Окаянные дни Бунин И. Окаянные дни 106 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И. Окаянные дни. Избранные произведения Бунин И. Окаянные дни. Избранные произведения 140 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И., Розанов В., Шмелев И. Солнце мертвых: Окаянные дни. Апокалипсис нашего времени. Сердце мертвых Бунин И., Розанов В., Шмелев И. Солнце мертвых: Окаянные дни. Апокалипсис нашего времени. Сердце мертвых 108 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Бунин И., Розанов В., Шмелев И. Окаянные дни. Апокалипсис нашего времени. Солнце мертвых Бунин И., Розанов В., Шмелев И. Окаянные дни. Апокалипсис нашего времени. Солнце мертвых 173 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Окаянные дни, Бунин: краткое содержание по главам

"Окаянные дни", Бунин: краткое содержание по главам

Читая «Окаянные дни» (Бунин, краткое содержание следует далее), невольно ловишь себя на мысли, что в России на смену одним «окаянным дням» приходят нескончаемые новые, не менее «окаянные»… Внешне они вроде бы разные, но суть их остаётся прежней – разрушение, осквернение, надругательство, бесконечный цинизм и лицедейство, которые не убивают, ведь смерть – это не самый худший исход в этом случае, а калечат душу, превращая жизнь в медленную смерть без ценностей, без чувств с одной лишь безмерной пустотой. Страшно становится, когда предполагаешь, что нечто подобное происходит в душе одного человека. А если представить, что «вирус» множится и распространяется, заражая миллионы душ, десятилетиями уничтожая в целом народе всё самое лучшее и ценное? Жутко.

Москва, 1918 год

Начиная с января 1918 года по январь 1920, великий писатель России Бунин Иван Алексеевич («Окаянные дни») записывал в форме дневника – живых записок современника - все то, что происходило на его глазах в послереволюционной России, все то, что он чувствовал, переживал, что выстрадал и с чем до конца своих дней так и не расстался – неимоверную боль за свою Родину.

Начальная запись сделана первого января 1918 года. Один «проклятый» год позади, но радости нет, ведь невозможно представить, что ждёт Россию дальше. Оптимизма нет, и даже всякая маломальская надежда на возврат к «прежнему порядку» или скорые изменения к лучшему тает с каждым новым днём. В разговоре с полотёрами писатель приводит слова одного «курчавого», что сегодня только Бог знает, что со всеми нами будет… Ведь из тюрем, из психиатрических больниц выпустили преступников и сумасшедших, которые животным своим нутром почуяли запах крови, бесконечной власти и безнаказанности. «Царя ссадили», набросились на престол и теперь управляют огромным народом и бесчинствуют на необъятных просторах Руси: в Симферополе, говорят, солдаты и рабочие карают всех без разбора, «прямо по колено в крови ходят». И что самое ужасное – их всего-то тысяч сто, а народу миллионы, и ничего поделать не могут…

Беспристрастность

Продолжаем краткое содержание («Окаянные дни», Бунин И.А.). Не раз общественность как в России, так и в Европе обвиняла писателя в субъективности его суждений о тех событиях, заявляя, что только время может быть беспристрастным и объективным в оценке русской революции. На все эти выпады Бунин отвечал однозначно – беспристрастности в прямом её понимании нет и никогда не будет, а его «пристрастность», выстраданная им в те жуткие годы, есть самая что ни на есть беспристрастность.

Он имеет полное право и на ненависть, и на желчность, и на злость, и на осуждение. Очень легко быть «толерантным», когда наблюдаешь за происходящим из дальнего угла и знаешь, что никто и ничто не в силах уничтожить тебя или, что ещё хуже, уничтожить твоё достоинство, искалечить до неузнаваемости душу… А когда оказываешься в гуще тех самых страшных событий, когда выходишь из дома и не знаешь, вернёшься ли живым, когда выселяют из собственной квартиры, когда голод, когда дают «по осьмушке сухарей», «пожуешь их – вонь адская, душа горит», когда самые нестерпимые физические страдания не идут ни в какое сравнение с душевными метаниями и несмолкаемой, изнурительной, вынимающей всё без остатка болью от того, что «наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту страну, империю, Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, - всю эту мощь, сложность, богатство, счастье. », то «страстность» не может не быть, и она становиться тем самым истинным мерилом добра и зла.

Чувства и эмоции

Да, «Окаянные дни» Бунина в кратком содержании тоже наполнены опустошением, подавленностью и нетерпимостью. Но вместе с тем преобладающие при описании людей тех лет, событий и собственного внутреннего состояния тёмные краски можно и нужно воспринимать не со знаком «минус», а со знаком «плюс». Чёрно-белая картинка, лишённая ярких, насыщенных красок, эмоциональнее и вместе с тем глубже и тоньше. Чёрные чернила ненависти к русской революции и большевикам на фоне белого мокрого снега, «облепленные им гимназистки идут – красота и радость» - это тот мучительно прекрасный контраст, одновременно передающий и отвращение, и страх, и настоящую, ни с чем не сравнимую любовь к Отечеству, и веру в то, что рано или поздно «человек святой», «строитель, высокой крепости» одолеет того самого «буяна» и «разрушителя» в душе русского человека.

Современники

Книга «Окаянные дни» (Бунин Иван) наполнена, и даже переполнена, высказываниями автора о своих современниках: Блоке, Горьком, Гиммере-Суханове, Маяковском, Брюсове, Тихонове… Суждения, в основном, недобрые, язвительные. Не мог И.А. Бунин понять, принять и простить их «прихлебательство» перед новыми властями. Какие могут быть дела между честным, умным человеком и большевиками?

Какие же отношения между большевиками и всей этой компании – Тихонов, Горький, Гиммер-Суханов? С одной стороны, они «борются» с ними, открыто называют их «компанией авантюристов», которая ради власти, цинично прикрываясь «интересами российского пролетариата», предаёт Родину и «бесчинствует на вакантном троне Романовых». А с другой? А с другой – живут «как дома» в реквизированной Советами «Национальной гостинице», на стенах портреты Троцкого и Ленина, а внизу – охрана из солдат и выдающий пропуска большевистский «комендант».

Брюсов, Блок, Маяковский, открыто присоединившиеся к большевикам, и вовсе, по мнению автора, люди глупые. С одинаковым рвением они превозносили как самодержавие, так и большевизм. Произведения их «нехитрые», вполне «заборная литература». Но больше всего угнетает то, что «забор» этот становится кровной роднёй чуть не всей русской литературе, им ограждается едва ли не вся Россия. Тревожит одно – станет ли когда-нибудь возможным из-под этого забора выбраться? Последний, Маяковский, не может даже вести себя пристойно, всё время надо «выставляться», как будто «хамская независимость» и «стоеросовая прямота суждений» есть непременные «атрибуты» таланта.

Продолжаем краткое содержание – «Окаянные дни», Бунин Иван Алексеевич. Особой ненавистью в произведении пропитан образ Ленина. Автор не скупится на резко негативные эпитеты в адрес «большевистского главаря» – «ничтожный», «жульнический», «О, какое это животное!»… Не раз говорили, да и по городу были расклеены листовки, что Ленин и Троцкий – обычные «мерзавцы», предатели, подкупленные немцами. Но Бунин не слишком верит в эти слухи. Он видит в них «фанатиков», свято верующих в «мировой пожар», а это намного хуже, поскольку фанатизм – есть исступление, одержимость, стирающая грани разумного и ставящая на пьедестал лишь предмет своего обожания, а значит и террор, и безоговорочное уничтожение всех несогласных. Предатель Иуда успокаивается после получения им «заслуженных тридцати серебряников», а фанатик идёт до конца. Доказательств тому было предостаточно: Россия держалась в беспрерывном «накалении», не прекращался террор, гражданская война, кровь и насилие приветствовались, поскольку считались единственно возможными средствами достижения «великой цели». Сам же Ленин всего боялся «как огня», везде ему «мерещились заговоры», «трепетал» за свою власть и жизнь, поскольку не ожидал и до сих пор не мог до конца поверить в победу в октябре.

Русская революция

«Окаянные дни», Бунин - анализ произведения на этом не заканчивается. Немало размышляет автор и о сути русской революции, которая неразрывно связана с душой и характером русского человека, «ведь истинно Бог и дьявол поминутно сменяются на Руси». С одной стороны с давних времён земли русские славились «разбойничками» разного «пошиба» - «шатуны, муромские, саратовские, ярыги, бегуны, бунтари против всех и вся, сеятели всяческих свар, лжей и несбыточных надежд». С другой – был и «святой человек», и пахарь, и труженик, и строитель. То шла «непрестанная борьба» с буянами и разрушителями, то обнаруживалось удивительное преклонение пред «всякой сварой, крамолой, кровавой неурядицей и нелепицей», которые неожиданным образом приравнивались к «великой благодати, новизне и оригинальности будущих форм».

Русская вакханалия

От чего проистекала столь вопиющая несуразица? Опираясь на работы Костомарова, Соловьёва о смутном времени, на размышления Ф. М. Достоевского, И.А. Бунин видит истоки всяческих смут, колебаний и шаткости на Руси в духовной тьме, молодости, недовольстве и неуравновешенности русского народа. Русь – типичная страна буяна.

Здесь Русская история «грешит» чрезвычайной «повторяемостью». Ведь был и Стенька Разин, и Пугачёв, и Кази-Мулла… Народ, как влекомый жаждой справедливости, необыкновенных перемен, свободы, равенства, скорого увеличения благосостояния, так и многого не понимающий толком, поднимался и шёл под знамёнами тех самых вожаков, лжецарей, самозванцев и честолюбцев. Народ был, как правило, самый разнообразный, но в конце всякой «русской вакханалии» большую часть составляли беглые воры, лентяи, сволочи и чернь. Уже не важна и давно позабыта первоначальная цель – до основания разрушить старый порядок и на его месте воздвигнуть новый. Вернее, идеи стираются, а лозунги сохраняются до конца – надо же как-то оправдывать этот хаос и мрак. Дозволяется полный грабёж, полное равенство, полная воля от всякого закона, общества и религии. С одной стороны народ становится пьян от вина и крови, а с другой – падает ниц перед «главарём», ибо за малейшее ослушание любой мог быть наказан смертью истязательной. «Русская вакханалия» превосходит по размаху всё, до неё бывшее. Масштабность, «бессмысленность «и особая, несравнимая ни с чем слепая, грубая «беспощадность», когда «у добрых отнимаются руки, у злых – развязываются на всякое зло» - вот основные черты русских революций. И именно это опять возникло в огромном размере…

Одесса, 1919 год

Бунин И.А., «Окаянные дни» - краткое содержание по главам на этом не заканчивается. Весной 1919 года писатель переезжает в Одессу. И вновь жизнь превращается в непрестанное ожидание скорой развязки. В Москве многие ждали немцев, наивно полагая, что они вмешаются во внутренние дела России и освободят её от большевистского мрака. Здесь, в Одессе, народ беспрестанно бегает на Николаевский бульвар - стоит ли, сереющий вдали французский миноносец. Если да – значит есть хоть какая-то защита, надежда, а если нет – ужас, хаос , пустота, и тогда уж всему конец.

Каждое утро начинается с чтения газет. Они полны слухов и лжи, её скапливается столько, что задохнуться можно, но дождь ли, холод – все одно автор бежит и тратит последние деньги. Что Петербург? Что в Киеве? Что Деникин и Колчак? Вопросы без ответов. Вместо них – кричащие заголовки: «Красная Армия только вперёд! Шагаем дружно от победы к победе!» или «Вперёд, родные, не считайте трупов!», а под ними спокойным, стройным рядом, как будто так и надо, идут заметки о бесконечных расстрелах врагов Советов или «предупреждения» о скором отключении электричества из-за полного истощения топлива. Что ж, итоги вполне ожидаемые… В один месяц «обработали» всё и вся: «ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды – ничего!»

Город, некогда шумный и радостный, весь в темноте, кроме мест, где «квартируются» «большевистские притоны». Там во всю мощь пылают люстры, слышны задорные балалайки, виднеются на стенах и чёрные знамёна, на фоне которых белые черепа с лозунгами: «Смерть буржуям! Но жутко не только ночью, но и днём. На улицу выходят мало. Город не живёт, весь огромный город сидит по домам. В воздухе витает ощущение, что страна завоёвана другим народом, каким-то особым », который намного страшнее любого виданного доселе. А завоеватель этот шатается по улицам, играет на гармонях, пляшет, «кроет матом», плюёт семечки, торгует с лотков, и на лице у него, у этого завоевателя, прежде всего, нет обыденности, нет простоты. Оно сплошь резко отталкивающее, пугающее своей злой тупостью и уничтожающее всё живое своим «угрюмым и вместе с тем лакейским» вызовом ко всему и всем…

«Окаянные дни», Бунин, краткое содержание: заключение

В последние январские дни 1920 года И. А. Бунин со своей семьёй спасался бегством из Одессы. Листки дневника были утеряны. Поэтому одесские заметки на этом месте обрываются…

В заключение статьи ««Окаянные дни», Бунин: краткое содержание произведения» хочется привести ещё одни слова автора о русском народе, который он, несмотря на свой гнев, праведный гнев, любил и почитал безмерно, поскольку был неразрывно связан со своим Отечеством – Россией. Он говорил, что на Руси есть два типа в народе: в первом главенствует Русь, в другом же – Чудь. Но и в одном, и во втором присутствует удивительная, порой страшная переменчивость настроений и обликов, так называемая «шаткость». Из него, народа, как из дерева, может выйти и дубина, и икона. Всё зависит от обстоятельств и от того, кто это дерево обтёсывает: Емелька Пугачёв или Преподобный Сергий. И. А. Бунин эту «икону» видел и любил. Многие считали, что ненавидел только. Но нет. Злость эта от любви была и от страданий, таких беспредельных, таких лютых от того, что происходит настоящее надругательство над ней. Ты видишь, а сделать ничего не можешь.

Ещё раз хочется напомнить, что в статье шла речь о произведении ««Окаянные дни», Бунин. Краткое содержание не может передать всю тонкость и глубину чувств автора, поэтому прочтение дневниковых заметок в полном объеме просто необходимо.

Источник:

fb.ru

Бунин Иван Алексеевич - Окаянные дни - читать книгу бесплатно

Бунин И.А. Окаянные дни

Иван Алексеевич Бунин

1 января (старого стиля).

А кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы – кого не встретишь на улице, просто сияние от лица исходит:

– Да полно вам, батенька! Через две-три недели самому же совестно будет…

Бодро, с веселой нежностью (от сожаления ко мне, глупому) тиснет рукой и бежит дальше.

Нынче опять такая же встреча, – Сперанский из «Русских Ведомостей». А после него встретил в Мерзляковском старуху. Остановилась, оперлась на костыль дрожащими руками и заплакала:

– Батюшка, возьми ты меня на воспитание! Куда ж нам теперь деваться? Пропала Россия, на тринадцать лет, говорят, пропала!

О Брюсове: все левеет, «почти уже форменный большевик». Не удивительно. В 1904 году превозносил самодержавие, требовал (совсем Тютчев!) немедленного взятия Константинополя. В 1905 появился с «Кинжалом» в «Борьбе» Горького. С начала войны с немцами стал ура-патриотом. Теперь большевик.

Вчера был на собрании «Среды». Много было «молодых». Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений, был в мягкой рубахе без галстука и почему-то с поднятым воротником пиджака, как ходят плохо бритые личности, живущие в скверных номерах, по утрам в нужник.

Читали Эренбург, Вера Инбер. Саша Койранский сказал про них:

Жадно ловит Инбер клич его, –

Ни Москва, ни Петербург

Не заменят им Бердичева.

Ходили на Лубянку. Местами «митинги». Рыжий, в пальто с каракулевым круглым воротником, с рыжими кудрявыми бровями, с свежевыбритым лицом в пудре и с золотыми пломбами во рту, однообразно, точно читая, говорит о несправедливостях старого режима. Ему злобно возражает курносый господин с выпуклыми глазами. Женщины горячо и невпопад вмешиваются, перебивают спор (принципиальный, по выражению рыжего) частностями, торопливыми рассказами из своей личной жизни, долженствующими доказать, что творится черт знает что. Несколько солдат, видимо, ничего не понимают, но, как всегда, в чем-то (вернее, во всем) сомневаются, подозрительно покачивают головами.

Подошел мужик, старик с бледными вздутыми щеками и седой бородой клином, которую он, подойдя, любопытно всунул в толпу, воткнул между рукавов двух каких-то все время молчавших, только слушавших господ: стал внимательно слушать и себе, но тоже, видимо, ничего не понимая, ничему и никому не веря. Подошел высокий синеглазый рабочий и еще два солдата с подсолнухами в кулаках. Солдаты оба коротконоги, жуют и смотрят недоверчиво и мрачно. На лице рабочего играет злая и веселая улыбка, пренебрежение, стал возле толпы боком, делая вид, что он приостановился только на минуту, для забавы: мол, заранее знаю, что все говорят чепуху.

Дама поспешно жалуется, что она теперь без куска хлеба, имела раньше школу, а теперь всех учениц распустила, так как их нечем кормить:

– Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже и первым делом нам же, народу!

Перебивая ее, наивно вмешалась какая-то намазанная сучка, стала говорить, что вот-вот немцы придут, и всем придется расплачиваться за то, что натворили.

– Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем, – холодно сказал рабочий и пошел прочь.

Солдаты подтвердили: «Вот это верно!» – и тоже отошли.

О том же говорили и в другой толпе, где спорили другой рабочий и прапорщик. Прапорщик старался говорить как можно мягче, подбирая самые безобидные выражения, стараясь воздействовать логикой. Он почти заискивал, и все-таки рабочий кричал на него:

– Молчать побольше вашему брату надо, вот что! Нечего пропаганду по народу распускать!

К. говорит, что у них вчера опять был Р. Сидел четыре часа и все время бессмысленно читал чью-то валявшуюся на столе книжку о магнитных волнах, потом пил чай и съел хлеб, который им выдали. Он по натуре кроткий, тихий и уж совсем не нахальный, а теперь приходит и сидит без всякой совести, поедает весь хлеб с полным невниманием к хозяевам. Быстро падает человек!

Блок открыто присоединился к большевикам. Напечатал статью, которой восхищается Коган (П.С.). Я еще не читал, но предположительно рассказал ее содержание Эренбургу – и оказалось, очень верно. Песенка-то вообще нехитрая, а Блок человек глупый.

Из горьковской «Новой Жизни»:

«С сегодняшнего дня даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве и революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради продления еще на несколько недель агонии своего гибнущего самодержавия, готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата, именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых».

Из «Власти Народа»:

«Ввиду неоднократно наблюдающихся и каждую ночь повторяющихся случаев избиения арестованных при допросе в Совете Рабочих Депутатов, просим Совет Народных Комиссаров оградить от подобных хулиганских выходок и действий…» Это жалоба из Боровичей.

Из «Русского Слова»:

Тамбовские мужики, села Покровского, составили протокол: «30-го января мы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никиту Александровича Булкина и Адриана Александровича Кудинова. По соглашению нашего общества, они были преследованы и в тот же момент убиты».

Тут же выработано было этим «обществом» и своеобразное уложение о наказаниях за преступления:

– Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.

– Если кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.

– Если кто совершит кражу, или кто примет краденое, то лишить жизни.

– Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить того жизни. Вскоре были захвачены с поличным два вора. Их немедленно «судили» и приговорили к смертной казни. Сначала убили одного: разбили голову безменом, пропороли вилами бок и мертвого, раздев догола, выбросили на проезжую дорогу. Потом принялись за другого…

Подобное читаешь теперь каждый день.

На Петровке монахи колют лед. Прохожие торжествуют, злорадствуют:

– Ага! Выгнали! Теперь, брат, заставят!

Во дворе одного дома на Поварской солдат в кожаной куртке рубит дрова. Прохожий мужик долго стоял и смотрел, потом покачал головой и горестно сказал:

– Ах, так твою так! Ах, дезелтир, так твою так! Пропала Россея!

В «Русском Слове»: «Убит бывший начальник штаба генерал Янушкевич. Он был арестован в Чернигове и, по распоряжению местного революционного трибунала, препровождался в Петроград в Петропавловскую крепость. В пути генерала сопровождали два красногвардейца. Один из них ночью четырьмя выстрелами убил его, когда поезд подходил к станции Оредеж».

Еще по-зимнему блестящий снег, но небо синеет ярко, по-весеннему, сквозь облачные сияющие пары.

На Страстной наклеивают афишу о бенефисе Яворской. Толстая розово-рыжая баба, злая и нахальная, сказала:

– Ишь, расклеивают! А кто будет стены мыть? А буржуи будут ходить по театрам. Мы вот не ходим. Все немцами пугают, – придут, придут, а вот чтой-то не приходят!

По Тверской идет дама в пенсне, в солдатской бараньей шапке, в рыжей плюшевой жакетке, в изорванной юбке и в совершенно ужасных калошах.

Много дам, курсисток и офицеров стоят на углах улиц, продают что-то.

В вагон трамвая молодой офицер вошел и, покраснев, сказал, что он «не может, к сожалению, заплатить за билет».

Перед вечером. На Красной площади слепит низкое солнце, зеркальный, наезженный снег. Морозит. Зашли в Кремль. В небе месяц и розовые облака. Тишина, огромные сугробы снега. Около артиллерийского склада скрипит валенками солдат в тулупе, с лицом, точно вырубленным из дерева. Какой ненужной кажется теперь эта стража.

Вышли из Кремля – бегут и с восторгом, с неестественными ударениями кричат мальчишки:

– Взятие Могилева германскими войсками!

Служит чуть не двадцать лет и всегда был неизменно прост, мил, разумен, вежлив, сердечен к нам. Теперь точно с ума спятил. Служит еще аккуратно, но, видно, через силу, не может глядеть на нас, уклоняется от разговоров с нами, весь внутренно дрожит от злобы, когда же не выдерживает молчанья, отрывисто несет какую-то загадочную чепуху.

Нынче утром, когда мы были у Юлия, Н. Н. говорил, как всегда, о том, что все пропало, что Россия летит в пропасть. У Андрея, ставившего на стол чайный прибор, вдруг запрыгали руки, лицо залилось огнем:

– Да, да, летит, летит! А кто виноват, кто? Буржуазия! И вот увидите, как ее будут резать, увидите! Вспомните тогда вашего генерала Алексеева!

– Да, вы, Андрей, хоть раз объясните толком, почему вы больше всего ненавидите именно его?

Андрей, не глядя на нас, прошептал:

– Мне нечего объяснять… Вы сами должны понять…

– Но ведь неделю тому назад вы горой стояли за него. Что же случилось?

– Что случилось? А вот погодите, поймете…

Приехал Д. – бежал из Симферополя. Там, говорит, «неописуемый ужас», солдаты и рабочие «ходят прямо по колено в крови». Какого-то старика полковника живьем зажарили в паровозной топке.

Утром ездил в город.

На Страстной толпа.

Подошел, послушал. Дама с муфтой на руке, баба со вздернутым носом. Дама говорит поспешно, от волнения краснеет, путается.

– Это для меня вовсе не камень, – поспешно говорит дама, – этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…

– Мне нечего стараться, – перебивает баба нагло, – для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Владимире! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.

– После этого я с вами и говорить не желаю.

Желтозубый старик с седой щетиной на щеках спорит с рабочим:

– У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести, – говорит старик.

– Вы вон пятого мирных людей расстреливали.

– Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали?

На Тверской бледный старик генерал в серебряных очках и в черной папахе что-то продает, стоит робко, скромно, как нищий…

Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!

Слухи о каких-то польских легионах, которые тоже будто бы идут спасать нас. Кстати, – почему именно «легион»? Какое обилие новых и все высокопарных слов! Во всем игра, балаган, «высокий» стиль, напыщенная ложь…

Жены всех этих с.с., засевших в Кремле, разговаривают теперь по разным прямым проводам совершенно как по своим домашним телефонам.

Это из Иеремии, – все утро читал Библию. Изумительно. И особенно слом: «И народ Мой любит это… вот Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их».

Потом читал корректуру своей «Деревни» для горьковского книгоиздательства «Парус». Вот связал меня черт с этим заведением! А «Деревня» вещь все-таки необыкновенная. Но доступна только знающим Россию. А кто ее знает?

Потом просматривал (тоже для «Паруса») свои стихи за 16 год.

Цветет на стеклах купорос,

Сарай крапивою зарос,

Варок, давно пустой, раскрыт,

И по хлевам чадит навоз…

Жара, страда… Куда летит

Через усадьбу шалый пес?

Летом прошлого года это осуществилось полностью:

А кто же будет жать, вязать?

Вот дым валит, набат гудет,

Да кто ж решится заливать?

Вот встанет бесноватых рать

И, как Мамай, всю Русь пройдет…

«Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно…» Это слышишь теперь поминутно. Беспристрастно! Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет. А главное: наша «пристрастность» будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна «страсть» только «революционного народа»? А мы-то что ж, не люди что ли?

Вечером на «Среде». Читал Ауслендер – что-то крайне убогое, под Оскара Уайльда. Весь какой-то дохлый, с высохшими темными глазами, на которых золотой отблеск, как на засохших липовых чернилах.

Немцы будто бы не идут, как обычно идут на войне, сражаясь, завоевывая, а «просто едут по железной дороге» – занимать Петербург. И совершится это будто бы через 48 часов, ни более ни менее.

В «Известиях» статья, где «Советы» сравниваются с Кутузовым. Более наглых жуликов мир не видал.

В трамвае ад, тучи солдат с мешками – бегут из Москвы, боясь, что их пошлют защищать Петербург от немцев.

Все уверены, что занятие России немцами уже началось. Говорит об этом и народ: «Ну вот, немец придет, наведет порядок».

Как всегда, страшное количество народа возле кинематографов, жадно рассматривают афиши. По вечерам кинематографы просто ломятся. И так всю зиму.

У Никитских Ворот извозчик столкнулся с автомобилем, помял ему крыло. Извозчик, рыжебородый великан, совершенно растерялся:

– Простите, ради Бога, в ноги поклонюсь!

Шофер, рябой, землистый, строг, но милостив:

– Зачем в ноги? Ты такой же рабочий человек, как и я. Только в другой раз смотри не попадайся мне!

Чувствует себя начальством, и недаром. Новые господа.

Газеты с белыми колоннами – цензура. Муралов «выбыл» из Москвы.

Извозчик возле «Праги» с радостью и смехом:

– Что ж, пусть приходит. Он, немец-то, и прежде все равно нами впадал. Он уж там, говорят, тридцать главных евреев арестовал.

Источник:

www.alibet.net

Бунин И.А. Окаянные дни в городе Барнаул

В данном каталоге вы можете найти Бунин И.А. Окаянные дни по доступной цене, сравнить цены, а также посмотреть иные книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка может производится в любой город РФ, например: Барнаул, Новосибирск, Курск.