Книжный каталог

Брахарц К. Страсть Исава

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Брахарц К. Страсть Исава Брахарц К. Страсть Исава 121 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Брахарц К. Исав насытившийся. Записки циничного гурмана Брахарц К. Исав насытившийся. Записки циничного гурмана 121 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Артемова О. Колено Исава: Охотники, собиратели, рыболовы (опыт изучения альтернативных социальных систем) Артемова О. Колено Исава: Охотники, собиратели, рыболовы (опыт изучения альтернативных социальных систем) 545 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Жибрик А. Бог, возвращающий радость. История Исава и Иакова Жибрик А. Бог, возвращающий радость. История Исава и Иакова 248 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ирина Муравьева Страсти по Юрию Ирина Муравьева Страсти по Юрию 139 р. litres.ru В магазин >>
Ирина Муравьева Страсти по Юрию Ирина Муравьева Страсти по Юрию 301 р. book24.ru В магазин >>
А. Мэтьюз, Ошо, Н. де Картрет Отпусти добро. Страсть к невозможному. 9 ключей к силе души (комплект из 3 книг) А. Мэтьюз, Ошо, Н. де Картрет Отпусти добро. Страсть к невозможному. 9 ключей к силе души (комплект из 3 книг) 1169 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Курт Брахарц - Страсть Исава

Брахарц К. Страсть Исава

«Желание как в гастрософии, так и в эротике приводит в движение субстанции, тела и чувственность; искусство состоит в том, чтобы" управлять связью, перемешиванием, взаимопревращением. Рациональная кухня, в основе которой лежит, по существу, ограничение возможных контрастов и вариаций, – это кухня, из которой исчезла чувственность». Однако пуританство можно сменять изысканностью, и наоборот, к вящей пользе и того и другого, – и в этом будет истинное желудочное сладострастие, настоящая страсть Исава. Простое сочетание хлеба, вина и сыра или, к примеру, некоторых свежих фруктов – необходимый антипод роскошных и изысканных излишеств.

Возможно, стоит согласиться с Пасом в его суждении о североамериканской кухне как о той, где место здорового желудочного желания заняло желание поесть подешевле, а место сочетания вкусов, собственно и создающего кухню, занял механический набор удовлетворяющих питательные потребности ингредиентов. Пас также связывает подобную кухню с отношением к маргинальной сексуальности: «Несмотря на маску гигиеничности и научности, в области эротики совершенно так же, как и в гастрономии, „здоровая" кухня предполагает искоренение и вытеснение инородного, сомнительного, двусмысленного, нечистого. Безоговорочное осуждение негров, чиканос, содомитов и пряностей».

Об уикенде в Вене. Был в «Ландтманне» (симпатичное кафе), «Захере» (абсурдные цены, умеренное качество, вышколенные лакеи) и «Демеле» (безвкусная витрина, «Битлз» из сахара в натуральную величину, свежезастреленный Леннон – с ангельскими крылышками). Да и в других заведениях было не лучше, так что пришлось съесть колбасок в киоске «быстро-пита». Тошнило.

Юнгер, «Дух приключений», том 1-й. Цитата: «Впрочем, жаль, что так и не было создано научного обоснования гастрософии. Сделанное Верстом и Бриа-Савареном, а именно перечисление огромного количества видов съестного, украшенное остроумными рассуждениями, – в сущности, ненамного отличается от обычного сборника кулинарных рецептов. Их можно сравнить с физиками, которые, решив написать трактат по оптике, заполнили бы его перечислением всего, что только можно увидеть. Наслаждение кроется отнюдь не в самих продуктах, они лишь средство, начало ведущего к наслаждению пути, – а начать стоило бы с самого наслаждения. Задача пишущего – показать, как разнообразие кухонь и отдельных блюд отражает разнообразие народов и людей и какие особенности здесь проявляются».

Китайская поговорка «Я ем все двуногое, кроме своих родственников, и все четвероногое, кроме обеденного стола» чаще всего цитируется совсем не в первоначальном ее смысле, имея в виду склонность к употреблению экзотических деликатесов, большинство которых, кстати говоря, либо вовсе не имеет ног, либо имеет больше четырех. Она просто подчеркивает китайскую гастрономическую экономность и практичность. Первый человек, попробовавший устрицу, был не храбрым, а голодным.

Писать эту книгу само по себе не слишком приятное занятие: основа возникла, когда из рожденных в результате «мозгового штурма» трехсот или четырехсот страниц вычеркнулось сто пятьдесят или двести, и в остаток пришлось уместить все, что должно быть в тексте такой длины: мясо и кости, соединительные ткани, хрящи и внутренности и – что должно присутствовать буквально во всем – страсть и живость, и это еще не считая самого тяжелого в писательском искусстве, композиции, которой очень часто писатели владеют так слабо, что иные глупцы уже выставляют эту импотентность критерием современности написанного.

«Теоморфологический Ветхий Завет сира де Гедона» Мартина Ноймана – типичное австрийское псевдобарокко, хотя и неплохо написанное. Оно показалось мне слегка настоянным на Дали.

В иудейской мифологии я нашел описание человекоподобного зверя, который даже способен разговаривать, хотя и нечленораздельно. Этот зверь привязан к земле веревкой, исходящей из пупа, и питается травой, растущей в пределах досягаемости, а если «кто подойдет туда, куда позволяет дотянуться веревка, тех зверь терзает». Охотятся на этого зверя, стрелой перебивая веревку, и тогда «зверь испускает пронзительный крик и падает наземь». Описание мне понравилось, но кое-что в мифе осталось неясным: чем этот человекоподобный вегетарианец растерзывает свои жертвы и, что более существенно, зачем же ему питаться травой, если он за пуп привязан к матери-земле?

Из всех поглощаемых нами лакомств лишь табачный дым не тяжелит желудка.

Весна в этом году выдалась ранняя. Мы взяли велосипеды и отправились на первый в году пикник – из хлеба, вина, козьего сыра, колбасы, помидоров и – наша единственная экстравагантность – «Тысячелетних яиц» Дали. Результатом были, как всегда, легкая боль в животе и изрядная усталость.

Упадок социальной значимости дворянства весьма однозначно соответствует совершенствованию свинской породы. Благодаря усилиям баварского эксперта по животноводству Вольфа, барона фон Тухера, помимо прежних пород «породистой немецкой ландсвиньи» и «благородной немецкой свиньи», уже несколько лет существуют «высокородные свиньи», голубокровные настолько, что порода их удостоена латинского названия. «Сус агнатум» зовется бестия, которая отличается от нашей обычной свиньи, как бульдог-призер от дворовой шавки. Такого титулования какой-нибудь захолустный помещик и во сне не видел.

Один немецкий врач утверждает, что в свинине, поступающей сейчас в продажу, встречаются гомо-токсины, то бишь вещества, воспринимаемые нашими телами как яд.

Видел ток-шоу о массовом содержании животных. Один из участников, Конрад Лоренц, защищал справедливость утверждения «Звери – это тоже люди» (Алан Уоттс). Другим был кто-то из обычных зверемучителей (то ли от науки, то ли от экономики), пример высокомерной этологической глупости. В качестве опровержения Лоренца с точки зрения современной экономики он заявил о том, что содержатель пятидесяти тысяч кур может ломать цены на них мелким фермерам. Помимо зрелища того, как ум отступает перед массированным натиском идиотизма (идиотизма, в данном случае выдающегося даже для чиновника научно-экспертного сельскохозяйственного бюро), из дискуссии лично я смог вынести немногое. Лоренц говорил, что кто-нибудь, понимающий «коровий», навряд ли смог бы вынести шум набитого телятами коровника – там звери «плачут» непрерывно. Молодой же этолог в ответ на это привел необихевиористскую точку зрения, которая мало применима к нашим временам.

Снабжение нас мясом предполагало множество концлагерей для животных. Вчера я видел в фильме Франческо Рози «Христос остановился в Эболи»сцену прихода в деревню кастратора. Люди приносили ему свиней, укладывали их на стол, крепко держали, кастратор взрезал свинье подбрюшье, запускал туда руку, извлекал что-то (то ли яйцевод, то ли семенной канатик) оттуда, швырял собаке, проворно это поедавшей, и зашивал рану. Далее человек и свинья убирались восвояси. Всякий зритель, вероятно, подумал бы, что это мучительство, однако боль длиной в пару минут – ничто по сравнению с пожизненной пыткой нашего способа свиноводства. Мы же ничего не имеем против рыбы, которую в Японии подают к столу еще живой – чтобы клиент сам мог убедиться в ее свежести – и нарезают прямо там.

После того как чудовище нас проглотило, мы очутились среди пышной растительности на местности, напоминавшей видом внутренность кухонного горшка. Мы все, принцесса Аберкромби, Билл Орр и я, остались невредимы, если не считать того, что принцесса превратилась в большой круглый швейцарский сыр. Узнали мы об этом только потому, что сыр обнаружился там, где была принцесса, а именно справа от меня и слева от Билла Орра. «Какое печальное превращение такого милого существа! – сказал Билл Орр с непритворной скорбью. – Но и из этого мы можем извлечь немало пользы. Хоть принцесса до сих пор так услаждала наше зрение и слух пением и танцами, теперь будет чем усладиться нашим долго бурчавшим желудкам».

«Верно подмечено, ваша честь, – сказал я, – столь неожиданная и чудесная трапеза будет приятной и полезной в наших странствиях». Однако, прежде чем мы смогли претворить свой замысел в жизнь, из-за парчового занавеса, замеченного нами поодаль, послышался сильный шум. Вскоре парча раздвинулась и показалась странная процессия. Среди орды музицирующих обезьян и пьяных епископов, постоянно цеплявших крюками посохов шапки друг друга, к нам несли в паланкине Великого Фрутгрейпа. Имя его мы узнали потому, что оно было вышито на паланкине золотыми буквами. Великий Фрутгрейп был необыкновенно тучным мужчиной приятной наружности, который в продолжение приведенной ниже речи сжевал несколько дынек, наваленных вместе с прочими фруктами в утробе его паланкина.

«Что я вижу! – воскликнул Великий Фрутгрейп. – Сыр в сопровождении двух господ! Какой приятный сюрприз в нашем повседневном однообразии! Скажи мне, сыр, что побудило тебя приблизиться к Великому Фрутгрейпу?» – «Мой господин…» – сказал я, не надеясь, что сыр сам сможет ответить, однако чу! – сыр перебил меня и заговорил: «Не что другое привело меня сюда, о Великий Фрутгрейп, как пламенное желание познакомить вас со своей нежной плотью!» Услышав эти слова, Великий Фрутгрейп начал трястись от хохота так, что по щекам его покатились слезы величиной с горох. Великий Фрутгрейп становился все краснее и краснее, и из обрывков слов, которые он выкашливал и выплевывал, содрогаясь, мы с Биллом Орром с некоторым трудом поняли: ужасно смешным ему показалось то, что именно своей нежной плотью сыр и разговаривал! Что мы восприняли как неудачную метафору, Великий Фрутгрейп, очевидно, принял за блестящую остроту. Но веселье ему впрок не пошло, потому что кожа Великого Фрутгрейпа вдруг лопнула, трещина побежала сверху донизу, две половинки, как две скорлупки, отвалились в стороны, и обнажилось нутро. И нутро это, как с немалым удивлением обнаружили мы с Биллом Орром, оказалось большим швейцарским сыром, похожим на тот, в который превратилась несчастная принцесса Аберкромби.

Великий Фрутгрейп от такого неожиданного обнажения своей сокровенной натуры тоже, по-видимому, смутился. Во всяком случае смеяться внезапно перестал и принял приличный вид (насколько сыр вообще способен принять приличный вид).

«Мистический союз! Мистический союз!» – провозгласил он повелительно и зычно. И в самом деае, все сборище, от музицирующих обезьян до пьяных епископов, тут же принялось готовиться к свадьбе двух сыров. Мы с Биллом Орром посчитали, что будем гостями. «В применении к ним выражение „плотская страсть" звучит весьма оригинально», – сказал Билл Орр, из-за чьей страсти к острословию я нередко попадал в весьма неприятные ситуации.

Мы пытались привести наше потрепанное платье в более-менее праздничный вид. Однако заметили, что в лапах свиты Великого Фрутгрейпа засверкали ножи, и епископ недвусмысленным жестом подтвердил, если кто, паче чаяния, недослышал: мы будем на свадьбе не гостями, а свадебным угощением. Нам перспектива стать угощением на мистическом бракосочетании двух голов сыра показалась противоестественной установленному Творцом миропорядку, и мы задумали незаметно улизнуть под предлогом изготовления к празднику красочного транспаранта с надписью: «Да здравствуют сыры, способные переварить все, кроме самих себя!» Мы проскользнули за занавес и мгновенно оказались совсем в другом месте, где вокруг не было видно ни зги, и вполне понятно, поскольку там была глухая ночь.

Пытаясь зажечь спичку, чтобы осмотреть в ее зыбком свете окрестности, мы старались двигаться как можно меньше, ведь, вполне возможно, впереди мог оказаться край пропасти, а позади – спящее чудовище. В этих попытках Билл Орр в конце концов угодил горящей спичкой в занавес, тут же вспыхнувший, осветивший на мгновение недавно покинутую нами сцену и погасший. Все поглотила тьма.

«Снова мы легко отделались, – сказал я Биллу Орру, пытаясь собрать в своем воображении в связную картину все, что успел увидеть, – сейчас осталось только дождаться, пока наступит день».

Так мы ждали, час за часом, и беспокойство наше постепенно росло.

«Мои внутренние часы, мой желудок да и все телесное ощущение указывают мне, что прошло по меньшей мере восемь часов с того момента, как мы сюда попали, – вдруг довольно нерешительно произнес Билл Орр, – откуда следует…»

«…Что мы имеем дело с зоной вечной ночи», – продолжил я за него наиболее неприятную часть его догадки.

«При таких обстоятельствах, – сказал Билл Орр, – нам ничего не остается, как искать дорогу в темноте».

Сказано – сделано. Мы начали продвигаться на ощупь. Мне и думать не хотелось, сколько и какие опасности мы миновали, не зная, что они подстерегают рядом. В конце концов после марша в темноте продолжительностью около суток, мы наткнулись на нечто, на ощупь напоминающее дверную ручку. Я надавил на нее, дверь подалась, и мы обнаружили, что находимся в будуаре принцессы Аберкромби, которая стояла рядом, к счастью полностью одетая, изумленная и необыкновенно обрадованная нашим появлением.

«Скажу заранее, – сказала принцесса, – что не хотела бы никаких разговоров о том, что случилось после проглатывания чудовищем, и вообще, постарайтесь поскорее об этом забыть».

Само собой, мы с пониманием отнеслись к пожеланию леди. Да и вообще, нас больше интересовало будущее, чем прошлое. А будущее представлялось проблематичным – ведь и выход и вход в будуар принцессы был лишь через ту дверь, в которую мы вошли и за которой, как мы уже смогли убедиться, простиралась бескрайняя, бездорожная темнота. Однако Биллу Орру снова пришла в голову хорошая идея: «Мы сделаем дыру в стене или, если это окажется бесполезным, в полу». Само собою, никаких инструментов в будуаре принцессы не нашлось, за исключением тех маленьких изящных безделок, которыми дамы прихорашиваются. Мы безуспешно пробовали воспользоваться пилочкой для ногтей, щипчиками для бровей и массажной щеткой, пока не выяснилось, что пол состоит из не очень, правда, пикантной, но вполне съедобной субстанции, – и мы с воодушевлением принялись за работу.

С Хансом мы частенько говаривали о нашем общем пороке, от которого мы, производящие литературную жвачку а-ля Эмблер, Чандлер и Шёваль – Вале для среднего класса, постоянно страдаем: и он, и я, как правило, хорошо знакомы с весьма небольшим количеством мест, куда можно было бы поместить действие. Потому приходится фантазировать и ухищряться. Вот, к примеру, сюжет о скандале с мясопродукцией. Действие могло бы произойти в Австрии. Присутствует заговор миллионеров (может даже, миллиардеров), коррупция в высших политических сферах (а как же без нее!), покушение на народное здоровье (мясо индийских водяных буйволов выдается в супермаркетах за шотландскую оленину, мясокомбинат и местные дегустаторы подкуплены, с мясом передается коровье бешенство). Крупномасштабная преступность на заднем плане, постепенно обнаруживаемая в романе. Все должно начинаться с незначительного случая, с нечаянного взгляда за кулисы: охранник мясотранспорта, замеченный на скотобойне с болтающейся за плечами винтовкой, случайно подвернувшийся свидетель… и так далее, и так далее.

Сегодня уничтожил свой старый дневник, 2896 испещренных страниц – с сентября 1971-го по апрель 1980-го. Перелистывая, нашел заметку следующего содержания: «Вена, 16.3.1972. Вчера в пансионе „Харетер“ со мной случился необыкновенно сильный приступ обжорства. Почки были превосходны и стоили всего 18 шиллингов… Один из гостей смотрел мне прямо в рот, и хозяин сказал мне покровительственно: „О, у этого господина проснулся аппетит при виде того, как вы вкусно кушаете“. Ханс целиком погрузился в созерцание бедного старика, который кушал принесенное с собой яблоко так, будто это было изысканное лакомство, съедение которого он долго откладывал и наконец позволил себе. Впрочем, в „Харетере“ обед для двоих стоил 40 шиллингов…»

Прекрасное солнечное утро быстро превратилось в кошмар, когда, вернувшись с утреннего моциона, я обнаружил в своем стуле изрядное количество жирно поблескивающей крови. Позднее, конечно, мне удалось отогнать мрачные фантазии насчет рака кишок. Я поплевал на всякий случай через плечо и сказал себе: «Что, старый трус, вообразил, что умираешь от черного вудуистского колдовства?» Но нарциссическое убеждение, что мой задний проход злоумышляет против меня, тем не менее осталось.

Лондон. Неделя «джанк-фуд». Всякий путеводитель объявляет нелепым предрассудком мнение о том, что, попадая в Лондон, питаться неизбежно придется плохо, и щедро раздает советы, либо устаревшие, либо подразумевающие заход в какое-нибудь «Симпсон и Что-то». Я зашел как-то раз в нечто, похожее на «Симпсон и Взморье», но за вращающейся дверью мужество покинуло меня: я хотел попасть в ресторан, а не в церковь. Я ретировался, когда вокруг пополз встревоженный, придушенный шепоток. Уже Бриа-Саварен заметил, что епископы кушают лучше королей, потому что торжественнее.

Два китайца к югу от Шафтсбери-авеню готовили так, что на их древней родине за такую стряпню им наверняка была бы уготована изощренно зверская смерть. Нам только и оставалось, что наслаждаться по мере сил заведениями под веселенькими вывесками с надписями: «Трумс» и «Уимпи», «Макдоналдс» и «Жареные цыплята по-кентуккски», «Бургеркинг» и «Континентальные колбаски Макса» (где было также нечто под названием «ролльмопс»). Вкуснее всего еда мне показалась в «Жирном Исааке» на Хай-стрит, Уайтчапел. Там были угри в маринаде и разиньки (довольно-таки большие морские моллюски). Мой старый M юре – Сандерс упоминает разиньки «Кинкхорн» и новинку – длиннораздельных морских трубочников, что, возможно, звучит чересчур зоологично, но на вкус они приятнее. В то же время Лондон – рай для гурманов. Кулинарно одаренный гурман, если только пожелает, может купить все, что ему только взбредет в голову. Всё к его услугам: от «Фортнум и Мейсон» до какого-нибудь супермаркета с кошерным отделом.

Рядышком можно найти массу магазинов, где продаются всевозможные безделушки и бесполезные устройства, претендующие на комичность поделки, и тому подобный хлам, к примеру порошок для пуков, который при приеме внутрь способен произвести суровейшие и мощнейшие метеорические ветры, английский ответ на немецкое снадобье той же породы – зуду, или порошок для чиха. Очевидно, английский юмор столь же (б)анален, как и немецкий.

Еще одна местная причуда – пластмассовая еда где-нибудь в «Либерти» или «Суон и Эдгар». Пластмассовая яичница-глазунья, котлеты, фрукты, овощи и так далее – обман, который временами (например, в случае шоколада) весьма правдоподобен. Рядом – вполне функционирующие подделки, шариковые ручки в форме спаржи, рыб, очищенных и неочищенных бананов, последние с наклеенными фирменными этикеточками и коричневыми пятнышками, шоколадных палочек и морковок, машинка для заточки карандашей, выглядящая как кусок пирога, брелок для ключей в виде кружочка лимона, кекса или апельсинной дольки, ярлыки в виде бутерброда или плитки шоколада.

В одном из компьютерных салонов я первый раз поиграл в игрушку под названием «Пакман». В ней существо, состоящее только из желтого рта, нужно было проводить по лабиринту, где голубой монстр мог его съесть или быть им задавленным. Мне это показалось забавнее обычных стрелялок, теннисных турниров и так далее.

«Уважаемый господин Брахарц,

Меня очень интересует книга, которую Вы пишете. Напишите, пожалуйста, мне за неделю до того, как поедете в июле в Каринтию (я буду в это время в Дойчберге, мне нельзя будет позвонить). Вот такой рецепт я Вам предлагаю: 250 г муки, 150 г сахара, 150 г маргарина (или масла), одно яйцо, 25 г дрожжей, половина растертой картофелины, по надобности какао, шоколад, черника, айва, сухарная крошка и прочее, чтобы подобрать цветовую гамму… на странице 17 „Моста" посмотрите на формочку с воронкой, которая заканчивается сфинктером, сквозь него следует выдавливать тесто (выдавливать следует неравномерно, двигая туда-сюда) во фритюрницу, запекать при 180 градусах до появления золотистого оттенка… получившиеся колбаски следует перегнуть в середине, как они естественным образом перегибаются при известных обстоятельствах. К этому прилагаю рецепт уринального соуса. Если установить на воронку цилиндр с поршнем либо пневмобутыль, то можно выбрызгивать тесто из сфинктера под давлением. На страницах 18 и 19 „Моста" можно также найти описание многоцелевого прибора „Шалун-пролазник" (назначение его – прочистка анального прохода, взятие проб кала на анализ, лечение геморроя, измерение температуры в анальном отверстии – воплощение аналоэротизма). В принципе, это уже частности. Если получится, больше напишу об этом в июле.

С наилучшими пожеланиями, С. Колиг».

К сему прилагаю параллельную цитату из десятого номера «Моста» – каринтийского журнала, посвященного вопросам искусства. «Формочка последнего причастия, образца 1979 года, в действии: требуется яйцо + молоко + мука = тесто, которое посредством сосуда с поршнем выдавливается воронкой через искусственный сфинктер; сформовавшееся в виде фекалий тесто помещается во фритюрницу, где запекается до золотистого оттенка, горячим выкладывается на тарелку, ставится на стол, фотографируется (как можно скорее, важно именно первое впечатление) и поедается. Потом изверженный продукт переваривания также необходимо немедленно сфотографировать. Рецепт теста следует менять то тех пор, пока не будет достигнута полная идентичность изображений на первой и второй фотографиях».

Вчера была отвратительная китайская трапеза, сегодня же – великолепная греческая. Греки к тому же были весьма дружелюбными, а китайцы – грубо-невежливыми.

Просто невероятно, что здесь подают под видом китайской кухни. Много написано о том, что быть китайцем – уже само по себе достаточная квалификация, но здешних управляющих ресторанами китайцев нельзя подпускать даже к приготовлению дармового супа для нищих.

Источник:

www.isidor.ru

Проза: Современная проза: Страсть Исава

Брахарц К. Страсть Исава

«Какими ленивцами мы стали бы, если б могли есть камни», – замечает Курт Брахарц, писатель, гастровед, гастрокритик и гастролюб, руководитель европейского арт-проекта «Темная сторона сыров». В своих ярких, остроумных, порой парадоксальных и дерзких книгах «Страсть Исава» и «Исав насытившийся» Брахарц обозревает, взвешивает, поедает и анализирует нашу с вами гастрономическую современность, подчеркивая, что «челюсть – наш самый лучший инструмент познания».

Челюсть – наш самый лучший инструмент познания.

В еде и питье я всегда был настоящим самураем желудочного сладострастия.

Никогда я не предам своего господина, свой аппетит, и пусть кончина от несварения покажется мне легкой как перышко. Каждое мгновение жизни я со стоической усмешкой подвергаю себя сеппуку[2] лишним весом, добавочным холестерином в крови и отравлением ДДТ, которым так щедро сдобрены современные продукты.

Насколько я помню, самый первый проблеск самосознания озарил меня на кухне моей матери. Я помню огромную плиту, ароматы приправ и пряностей, восхитительные запахи уже почти дозревшей, почти готовой пищи – и помню свой безмерный восторг. Никогда потом не вызывал у меня страха и отвращения удивительный мир, открываемый вкусовыми сосочками. Когда б что-либо еще влекло меня с той же силой и страстью, я мог бы уподобиться титанам Возрождения, я мог бы стать Леоном Баттиста Альберти[3] или Джулиано ди Пьеро![4]

Мне – как и прочим оральным утопистам – едва ли удалась попытка попробовать, съесть и переварить весь мир. Тем не менее эта книга главным образом о моем теле, его выделениях и отправлениях. Эта книга – ребенок, родившийся от насилия мистера Уильяма Сьюарда Берроуза[5] над месье Бриа-Савареном.[6]

Источник:

rulibs.com

Курт Брахарц - Страсть Исава

Брахарц К. Страсть Исава

Умолк трансформатор, лишь в катушках его зиждется слабый звук, но разве катушки способны говорить?

Однако, парадоксальным образом, они говорят: «Солнце стоит позади нас, и потому наши тени предшествуют нам. Мы – великое событие этого мира». Так в своих завлекательных рассказах непреклонные катушки с мягкими проводами и комическими изречениями заботятся о наполненном и веселом досуге (до шестнадцати лет – воспрещается).

Разумеется, они не знают о слабости Варцаба Аахца. Он предрасположен к мальгри, сложному психомоторному расстройству (а точнее, помутнению сознания, связанного с верой в то, что море и земля – извечные враги), постигающему его всякий раз, когда он покидает свою территорию (в страсти своей к Ка-ше), в особенности когда попадает в воду.

Само собою, Ка-ша восстает на Варцаба Аахца и стремится заключить его внутри своей матрицы, с тем чтобы скрыть от внешнего мира. Она обнимает его с такой любовью, что едва ли не растворяет в своей природе. Ведь Ка-ша – сестра Варцаба, и исчезновение его в утробе Ка-ши есть символическое обозначение «философского инцеста». О Варцабе Аахце почитатели Потеряйникса Черногорского говорят, что он относится к микоралам и цигомицетам (не образующим плодовых тел плесневым грибам) и представляет опасность для своей сестры. Эти убийцы прорастают сквозь безупречно и основательно запрограммированные машины до смежной области искусственных, дырно расположенных датчиков движения столь стремительно, что за период от четырех до десяти дней достигают центрального узла управления. Эта хворь походит на человеческий мукормикоз. Сейчас всякий в той или иной форме страдает нетяжелым мукор-микозом, – это обстоятельство, подвигающее самые глубинные пласты нашего душевного устройства. Цивилизованность лишь способствует более глубокому проникновению грибных спор в защитные покровы нашего тела («под наши бронелисты», как говаривали в старые добрые времена). При помощи генетики и социальных свобод гриб вообще высвобождается, чтобы устроить тантрические либо фаллические сумерки цивилизации (новое средне– или промеждувековье). Открыто возвышается он над менее цивилизованной частью населения и периодически при подходящих обстоятельствах испускает миллионы спор. И в обоих случаях он чрезвычайно способствует созданию данного манускрипта. Аахц знает дюжины рецептов превосходных, изысканных яств: к примеру, старик в кусочках. Нужно тонко порубить все старческие члены, пропустить сквозь терку и подогреть на сковороде. Кровь, потроха и требуху вместе с желчью и ртутной мазью следует поместить в духовку и тушить на малом огне три четверти часа. Воду добавлять по мере надобности.

Невежда, пытающийся понять все сказанное, не зная Пнакотического манускрипта, подобен тем, кто хочет найти у масонов практическое руководство по строительству семейной усадьбы. (Все это так, между прочим.)

«Хотя эротика, как и гастрософия, основана на взаимосвязях и сочетаниях, наше тело, в отличие от иных субстанций, дает возможность лишь для ограниченного количества чувственных комбинаций. Желание нацелено на то, чтобы сконцентрироваться в одной точке, в мгновении наивысшего наслаждения (оргазме), в то время как число комбинаций в гастрософии бесконечно и желание, вместо того чтобы концентрироваться, распространяется и расширяется, вбирая в себя все новое и новое», – писал Октавио Пас в «Эротике и гастрософии». Чтение этого текста навело на мысль, что именно так можно описать суть обычной моей техники гастрономического комбинирования. Я люблю готовить, создавать новые кушанья, сочетая очень большое, но все же конечное множество компонентов, – и потому придерживаюсь той точки зрения, что полное познание всех комбинаций эквивалентно полному исчезновению удовольствия. Впрочем, что касается желания, тут Пас строит образ гастрософического желания по модели желания генитального, в то время как гастрософию следует считать скорее разновидностью полиморфно-первертивной сексуализации всего тела.

«Желание как в гастрософии, так и в эротике приводит в движение субстанции, тела и чувственность; искусство состоит в том, чтобы" управлять связью, перемешиванием, взаимопревращением. Рациональная кухня, в основе которой лежит, по существу, ограничение возможных контрастов и вариаций, – это кухня, из которой исчезла чувственность». Однако пуританство можно сменять изысканностью, и наоборот, к вящей пользе и того и другого, – и в этом будет истинное желудочное сладострастие, настоящая страсть Исава. Простое сочетание хлеба, вина и сыра или, к примеру, некоторых свежих фруктов – необходимый антипод роскошных и изысканных излишеств.

Возможно, стоит согласиться с Пасом в его суждении о североамериканской кухне как о той, где место здорового желудочного желания заняло желание поесть подешевле, а место сочетания вкусов, собственно и создающего кухню, занял механический набор удовлетворяющих питательные потребности ингредиентов. Пас также связывает подобную кухню с отношением к маргинальной сексуальности: «Несмотря на маску гигиеничности и научности, в области эротики совершенно так же, как и в гастрономии, „здоровая" кухня предполагает искоренение и вытеснение инородного, сомнительного, двусмысленного, нечистого. Безоговорочное осуждение негров, чиканос, содомитов и пряностей».

Об уикенде в Вене. Был в «Ландтманне» (симпатичное кафе), «Захере» (абсурдные цены, умеренное качество, вышколенные лакеи) и «Демеле» (безвкусная витрина, «Битлз» из сахара в натуральную величину, свежезастреленный Леннон – с ангельскими крылышками). Да и в других заведениях было не лучше, так что пришлось съесть колбасок в киоске «быстро-пита». Тошнило.

Юнгер, «Дух приключений», том 1-й. Цитата: «Впрочем, жаль, что так и не было создано научного обоснования гастрософии. Сделанное Верстом и Бриа-Савареном, а именно перечисление огромного количества видов съестного, украшенное остроумными рассуждениями, – в сущности, ненамного отличается от обычного сборника кулинарных рецептов. Их можно сравнить с физиками, которые, решив написать трактат по оптике, заполнили бы его перечислением всего, что только можно увидеть. Наслаждение кроется отнюдь не в самих продуктах, они лишь средство, начало ведущего к наслаждению пути, – а начать стоило бы с самого наслаждения. Задача пишущего – показать, как разнообразие кухонь и отдельных блюд отражает разнообразие народов и людей и какие особенности здесь проявляются».

Китайская поговорка «Я ем все двуногое, кроме своих родственников, и все четвероногое, кроме обеденного стола» чаще всего цитируется совсем не в первоначальном ее смысле, имея в виду склонность к употреблению экзотических деликатесов, большинство которых, кстати говоря, либо вовсе не имеет ног, либо имеет больше четырех. Она просто подчеркивает китайскую гастрономическую экономность и практичность. Первый человек, попробовавший устрицу, был не храбрым, а голодным.

Писать эту книгу само по себе не слишком приятное занятие: основа возникла, когда из рожденных в результате «мозгового штурма» трехсот или четырехсот страниц вычеркнулось сто пятьдесят или двести, и в остаток пришлось уместить все, что должно быть в тексте такой длины: мясо и кости, соединительные ткани, хрящи и внутренности и – что должно присутствовать буквально во всем – страсть и живость, и это еще не считая самого тяжелого в писательском искусстве, композиции, которой очень часто писатели владеют так слабо, что иные глупцы уже выставляют эту импотентность критерием современности написанного.

«Теоморфологический Ветхий Завет сира де Гедона» Мартина Ноймана – типичное австрийское псевдобарокко, хотя и неплохо написанное. Оно показалось мне слегка настоянным на Дали.

В иудейской мифологии я нашел описание человекоподобного зверя, который даже способен разговаривать, хотя и нечленораздельно. Этот зверь привязан к земле веревкой, исходящей из пупа, и питается травой, растущей в пределах досягаемости, а если «кто подойдет туда, куда позволяет дотянуться веревка, тех зверь терзает». Охотятся на этого зверя, стрелой перебивая веревку, и тогда «зверь испускает пронзительный крик и падает наземь». Описание мне понравилось, но кое-что в мифе осталось неясным: чем этот человекоподобный вегетарианец растерзывает свои жертвы и, что более существенно, зачем же ему питаться травой, если он за пуп привязан к матери-земле?

Из всех поглощаемых нами лакомств лишь табачный дым не тяжелит желудка.

Весна в этом году выдалась ранняя. Мы взяли велосипеды и отправились на первый в году пикник – из хлеба, вина, козьего сыра, колбасы, помидоров и – наша единственная экстравагантность – «Тысячелетних яиц» Дали. Результатом были, как всегда, легкая боль в животе и изрядная усталость.

Упадок социальной значимости дворянства весьма однозначно соответствует совершенствованию свинской породы. Благодаря усилиям баварского эксперта по животноводству Вольфа, барона фон Тухера, помимо прежних пород «породистой немецкой ландсвиньи» и «благородной немецкой свиньи», уже несколько лет существуют «высокородные свиньи», голубокровные настолько, что порода их удостоена латинского названия. «Сус агнатум» зовется бестия, которая отличается от нашей обычной свиньи, как бульдог-призер от дворовой шавки. Такого титулования какой-нибудь захолустный помещик и во сне не видел.

Один немецкий врач утверждает, что в свинине, поступающей сейчас в продажу, встречаются гомо-токсины, то бишь вещества, воспринимаемые нашими телами как яд.

Видел ток-шоу о массовом содержании животных. Один из участников, Конрад Лоренц, защищал справедливость утверждения «Звери – это тоже люди» (Алан Уоттс). Другим был кто-то из обычных зверемучителей (то ли от науки, то ли от экономики), пример высокомерной этологической глупости. В качестве опровержения Лоренца с точки зрения современной экономики он заявил о том, что содержатель пятидесяти тысяч кур может ломать цены на них мелким фермерам. Помимо зрелища того, как ум отступает перед массированным натиском идиотизма (идиотизма, в данном случае выдающегося даже для чиновника научно-экспертного сельскохозяйственного бюро), из дискуссии лично я смог вынести немногое. Лоренц говорил, что кто-нибудь, понимающий «коровий», навряд ли смог бы вынести шум набитого телятами коровника – там звери «плачут» непрерывно. Молодой же этолог в ответ на это привел необихевиористскую точку зрения, которая мало применима к нашим временам.

Снабжение нас мясом предполагало множество концлагерей для животных. Вчера я видел в фильме Франческо Рози «Христос остановился в Эболи»сцену прихода в деревню кастратора. Люди приносили ему свиней, укладывали их на стол, крепко держали, кастратор взрезал свинье подбрюшье, запускал туда руку, извлекал что-то (то ли яйцевод, то ли семенной канатик) оттуда, швырял собаке, проворно это поедавшей, и зашивал рану. Далее человек и свинья убирались восвояси. Всякий зритель, вероятно, подумал бы, что это мучительство, однако боль длиной в пару минут – ничто по сравнению с пожизненной пыткой нашего способа свиноводства. Мы же ничего не имеем против рыбы, которую в Японии подают к столу еще живой – чтобы клиент сам мог убедиться в ее свежести – и нарезают прямо там.

После того как чудовище нас проглотило, мы очутились среди пышной растительности на местности, напоминавшей видом внутренность кухонного горшка. Мы все, принцесса Аберкромби, Билл Орр и я, остались невредимы, если не считать того, что принцесса превратилась в большой круглый швейцарский сыр. Узнали мы об этом только потому, что сыр обнаружился там, где была принцесса, а именно справа от меня и слева от Билла Орра. «Какое печальное превращение такого милого существа! – сказал Билл Орр с непритворной скорбью. – Но и из этого мы можем извлечь немало пользы. Хоть принцесса до сих пор так услаждала наше зрение и слух пением и танцами, теперь будет чем усладиться нашим долго бурчавшим желудкам».

«Верно подмечено, ваша честь, – сказал я, – столь неожиданная и чудесная трапеза будет приятной и полезной в наших странствиях». Однако, прежде чем мы смогли претворить свой замысел в жизнь, из-за парчового занавеса, замеченного нами поодаль, послышался сильный шум. Вскоре парча раздвинулась и показалась странная процессия. Среди орды музицирующих обезьян и пьяных епископов, постоянно цеплявших крюками посохов шапки друг друга, к нам несли в паланкине Великого Фрутгрейпа. Имя его мы узнали потому, что оно было вышито на паланкине золотыми буквами. Великий Фрутгрейп был необыкновенно тучным мужчиной приятной наружности, который в продолжение приведенной ниже речи сжевал несколько дынек, наваленных вместе с прочими фруктами в утробе его паланкина.

«Что я вижу! – воскликнул Великий Фрутгрейп. – Сыр в сопровождении двух господ! Какой приятный сюрприз в нашем повседневном однообразии! Скажи мне, сыр, что побудило тебя приблизиться к Великому Фрутгрейпу?» – «Мой господин…» – сказал я, не надеясь, что сыр сам сможет ответить, однако чу! – сыр перебил меня и заговорил: «Не что другое привело меня сюда, о Великий Фрутгрейп, как пламенное желание познакомить вас со своей нежной плотью!» Услышав эти слова, Великий Фрутгрейп начал трястись от хохота так, что по щекам его покатились слезы величиной с горох. Великий Фрутгрейп становился все краснее и краснее, и из обрывков слов, которые он выкашливал и выплевывал, содрогаясь, мы с Биллом Орром с некоторым трудом поняли: ужасно смешным ему показалось то, что именно своей нежной плотью сыр и разговаривал! Что мы восприняли как неудачную метафору, Великий Фрутгрейп, очевидно, принял за блестящую остроту. Но веселье ему впрок не пошло, потому что кожа Великого Фрутгрейпа вдруг лопнула, трещина побежала сверху донизу, две половинки, как две скорлупки, отвалились в стороны, и обнажилось нутро. И нутро это, как с немалым удивлением обнаружили мы с Биллом Орром, оказалось большим швейцарским сыром, похожим на тот, в который превратилась несчастная принцесса Аберкромби.

Великий Фрутгрейп от такого неожиданного обнажения своей сокровенной натуры тоже, по-видимому, смутился. Во всяком случае смеяться внезапно перестал и принял приличный вид (насколько сыр вообще способен принять приличный вид).

«Мистический союз! Мистический союз!» – провозгласил он повелительно и зычно. И в самом деае, все сборище, от музицирующих обезьян до пьяных епископов, тут же принялось готовиться к свадьбе двух сыров. Мы с Биллом Орром посчитали, что будем гостями. «В применении к ним выражение „плотская страсть" звучит весьма оригинально», – сказал Билл Орр, из-за чьей страсти к острословию я нередко попадал в весьма неприятные ситуации.

Мы пытались привести наше потрепанное платье в более-менее праздничный вид. Однако заметили, что в лапах свиты Великого Фрутгрейпа засверкали ножи, и епископ недвусмысленным жестом подтвердил, если кто, паче чаяния, недослышал: мы будем на свадьбе не гостями, а свадебным угощением. Нам перспектива стать угощением на мистическом бракосочетании двух голов сыра показалась противоестественной установленному Творцом миропорядку, и мы задумали незаметно улизнуть под предлогом изготовления к празднику красочного транспаранта с надписью: «Да здравствуют сыры, способные переварить все, кроме самих себя!» Мы проскользнули за занавес и мгновенно оказались совсем в другом месте, где вокруг не было видно ни зги, и вполне понятно, поскольку там была глухая ночь.

Пытаясь зажечь спичку, чтобы осмотреть в ее зыбком свете окрестности, мы старались двигаться как можно меньше, ведь, вполне возможно, впереди мог оказаться край пропасти, а позади – спящее чудовище. В этих попытках Билл Орр в конце концов угодил горящей спичкой в занавес, тут же вспыхнувший, осветивший на мгновение недавно покинутую нами сцену и погасший. Все поглотила тьма.

«Снова мы легко отделались, – сказал я Биллу Орру, пытаясь собрать в своем воображении в связную картину все, что успел увидеть, – сейчас осталось только дождаться, пока наступит день».

Так мы ждали, час за часом, и беспокойство наше постепенно росло.

«Мои внутренние часы, мой желудок да и все телесное ощущение указывают мне, что прошло по меньшей мере восемь часов с того момента, как мы сюда попали, – вдруг довольно нерешительно произнес Билл Орр, – откуда следует…»

«…Что мы имеем дело с зоной вечной ночи», – продолжил я за него наиболее неприятную часть его догадки.

«При таких обстоятельствах, – сказал Билл Орр, – нам ничего не остается, как искать дорогу в темноте».

Сказано – сделано. Мы начали продвигаться на ощупь. Мне и думать не хотелось, сколько и какие опасности мы миновали, не зная, что они подстерегают рядом. В конце концов после марша в темноте продолжительностью около суток, мы наткнулись на нечто, на ощупь напоминающее дверную ручку. Я надавил на нее, дверь подалась, и мы обнаружили, что находимся в будуаре принцессы Аберкромби, которая стояла рядом, к счастью полностью одетая, изумленная и необыкновенно обрадованная нашим появлением.

«Скажу заранее, – сказала принцесса, – что не хотела бы никаких разговоров о том, что случилось после проглатывания чудовищем, и вообще, постарайтесь поскорее об этом забыть».

Само собой, мы с пониманием отнеслись к пожеланию леди. Да и вообще, нас больше интересовало будущее, чем прошлое. А будущее представлялось проблематичным – ведь и выход и вход в будуар принцессы был лишь через ту дверь, в которую мы вошли и за которой, как мы уже смогли убедиться, простиралась бескрайняя, бездорожная темнота. Однако Биллу Орру снова пришла в голову хорошая идея: «Мы сделаем дыру в стене или, если это окажется бесполезным, в полу». Само собою, никаких инструментов в будуаре принцессы не нашлось, за исключением тех маленьких изящных безделок, которыми дамы прихорашиваются.

Источник:

ofap.ru

Брахарц К. Страсть Исава в городе Тюмень

В данном интернет каталоге вы всегда сможете найти Брахарц К. Страсть Исава по доступной цене, сравнить цены, а также найти иные предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка товара может производится в любой город России, например: Тюмень, Кемерово, Пермь.