Книжный каталог

Кандель, Феликс Соломонович Шел старый еврей по Новому Арбату...

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Феликс Кандель родился в Москве в 1932 г. Автор многих рассказов, повестей и романов. Один из сценаристов первых и последних серий мультфильма Ну, погоди! . В Советском Союзе печатался под псевдонимом Ф. Камов. С 1977 г. живет в Иерусалиме. Создатель фундаментального труда по истории евреев в России и СССР — шеститомной Книги времен и событий . Лауреат нескольких литературных премий Израиля. В новую книгу писателя вошли два автобиографических повествования — Мой дом и Шел старый еврей по Новому Арбату...

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Феликс Кандель Может, оно и так... Феликс Кандель Может, оно и так... 313 р. ozon.ru В магазин >>
Феликс Кандель Грех жаловаться Феликс Кандель Грех жаловаться 383 р. ozon.ru В магазин >>
Феликс Кандель Против неба на земле Феликс Кандель Против неба на земле 150 р. litres.ru В магазин >>
Кандель Ф. По стопам Кандель Ф. По стопам "Вечного жида" 434 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности 0 р. litres.ru В магазин >>
Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности 0 р. litres.ru В магазин >>
Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности Александр Соломонович Хаханов Очерки по истории грузинской словесности 0 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Шёл старый еврей по Новому Арбату

Читать онлайн "Шёл старый еврей по Новому Арбату. " автора Кандель Феликс Соломонович - RuLit - Страница 18

С надписью на пакете "Для Феликса".

Тоже тепло. Тоже сытно. Водочка на столе, те самые пельмени – скорлупки прожаренного лука поверху, непременные разговоры.

Мне интересно, я слушал.

Любопытство – оно неистребимо.

– Ах! – восторгался Юз под каждый пельмень. – До чего же оно ах.

Интерес к еде – отменный.

Интерес к жизни.

Живость в глазах за толстенными линзами.

Книга жизни разрастается в компьютере, ото дня ко дню.

"…так как не ради хлеба насущного, а удовольствия ради играю я этими значками, ловко придуманными Кириллом и Мефодием. Самый маленький, самый серый человечек, пусть и бездарный, наедине с буквами чувствует себя Богом, Творцом, Создателем. И поделом ему… И мне тоже".

– Которые закладывали в ученические тетрадки.

Это он – оберегателем прошлого – собирал приметы ушедшего быта.

Ручку-вставочку с пером. Чернильницу-непроливайку. Логарифмическую линейку. Прочее разное, ныне невостребованное.

Вперед, за взводом взвод…

Зина – стоматолог, мудрила над моими зубами, деньги не желала брать.

Юз – оператор и режиссер: признание, премии за фильмы.

У Зины с Юзом талант – притягивать к себе.

Оттого и друзья вокруг, приятели ближнего проживания и проживания отдаленного.

На торжествах – все у них.

Юз читал эпитафию самому себе:

Ежели учесть эпоху –

Я пристроился неплохо.

Я знал, что жизнь – мгновенье только…

Но я не думал, что – настолько!

Потом они пели: Юз, сын Миша, дочь Лариса.

Марш семьи Герштейн.

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих темных не хмурь.

И гости подхватывали:

Вперед, за взводом взвод,

Труба боевая зовет…

Затем слово давали Зине.

Говорила с нарочитой серьезностью:

– Мама остерегала: не выходи за него. Дети получатся некрасивые.

Они танцевали, Зина и Юз, а мы смотрели. В молодые годы он увлекался чечеткой – легкость в движениях уберег до старости.

Юз танцевал и с прочими дамами. Непременное танго.

Читал свои строки:

Коротают дни старухи,

До чего ж они мне близки,

До чего же далеки…

Так что, господа и дамы,

Что бы вами ни вело,

Вдруг услышите: "Алло!"

Не стало еще одного человека, который меня привечал.

Не будет пельменей с надписью "Для Феликса".

Юз горбился у могилы:

– Не позволяю себе плакать, а плачется…

Прожили вместе шестьдесят четыре года, рука об руку, глазами в глаза. По очереди болели, по очереди выздоравливали – Зина и Юз. Под марш семьи Герштейн.

В утро дымное, в сумерки ранние,

Под смешки и под пушечный бах

Уходили мы в бой и в изгнание

С этим маршем на пыльных губах.

У него всё готово.

Водочка на столе, селедка, огурцы-помидоры. В кастрюле разварная картошка.

Едим, пьем, беседуем.

Юз плохо видит, но на кухню бегает стремительно, обходя по памяти диван и стулья.

Косичка не поредела. Живость в глазах за толстенными линзами. Живость в разговоре.

– Мне всё интересно, – говорит. – Потому и живу.

Мне тоже интересно, я слушаю.

Жалуется – в первый, быть может, раз:

– Без Зины – еда не та. Вкус не тот.

На прощание предлагает:

– Давайте чаще встречаться. Время поджимает.

Юзу – девяносто три.

Накрыт стол. Вокруг те же гости. Зины нет, но Зина с нами.

Очень хочется попросить:

Снова они поют, в памяти моей: Юз, сын Миша, дочь Лариса.

А мы слушаем, и Зина слушает тоже.

Вперед, за годом год,

Труба боевая зовет.

Пришел из Ставки

Приказ к отправке,

И значит, нам пора в поход!

Прошлое принадлежит отжившим…

К старости притупляются ощущения, и без того ограниченные природой, а потому стоило бы устраивать разгрузочные дни – не для утраты лишних килограммов: не накопил излишнего, не для продления жизни: кому это удавалось? – к усилению слабеющего чутья, чтобы подпитывать памятные картины на беленом потолке, распахивать, если доведется, его створки.

Уходят по одному друзья, уходят знакомые, и с опасением открываешь старую записную книжку. Где имена тех, кому уже не позвонить. Имена новых знакомцев, без которых можно обойтись. Имена, за которыми не проглядывает зримый облик.

Отчего запоминаешь того, кто обидел тебя в давние времена, оставив царапку на душе?

Отчего истаивают в памяти приветливые, прямодушные, готовые принять таким, каков ты есть?

Звонил телефон, и голос, узнаваемый с первого слова, с непременным обращением взамен приветствия:

Или, для разнообразия:

– Как светская жизнь?

Семен Михайлович Кушнир.

Был влюбчив, старательно это скрывая, – так виделось со стороны.

Был застенчив, укутывая себя сигаретным дымком.

Горд был, того не выказывая, скрытный, ускользающий от понимания.

Деловит в шуточных мечтаниях:

– Откроем кафе на четыре столика. Обогатимся…

Угощался в гостях с удовольствием. Не отказывался от пары-тройки рюмок. Повторял, насытившись:

– Вы всегда так едите?

А глаза грустные, неулыбчивые.

Говорили о нем: мог обидеть, – меня не обижал.

Говорили: бывал резким, нетерпимым, – этого за ним не приметил.

Когда Тамары не стало, пришел подавленный, порушенный, захлебнувшись слезой и словом.

Семен Михайлович выпускал журнал малого формата, на тонкой бумаге – туда я принес свой очерк.

"Это было в Польше.

В варшавском гетто.

Поэт Ицхак Каценельсон написал "Песню об уничтожаемом еврейском народе".

Не спрашивайте меня‚ –

Не спрашивайте‚ что случилось с Касриловкой‚ с Егупцем‚ –

Не ищите Тевье-молочника‚ Менахема Мендла‚ Мотке-вора‚ –

Раввины и учителя‚ мудрецы и ученики‚ –

У Семена Михайловича влагой блеснули глаза.

– Повторите эти строки. Еще раз.

"Уже увезли в Треблинку жену и сыновей Ицхака Каценельсона‚ но поэт работал. Сочинял в гетто пьесы и поэмы‚ переводил на идиш главы из Книги пророков, печатался в подпольном журнале, преподавал в нелегальной гимназии, работал с детьми-сиротами, основал театральную труппу "Дрор" ("Свобода"). Потом был убит.

Осталось фото тех времен: высокий лоб‚ непреклонный взгляд‚ тень страданий и голода на лице. Осталась "Песня об уничтожаемом еврейском народе".

Источник:

www.rulit.me

Книга - Шел старый еврей по Новому Арбату

Шел старый еврей по Новому Арбату.

ШЕЛ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ПО НОВОМУ АРБАТУ

В этой книге две работы автора, настолько отличные по жанру, что – казалось – им не место под одной обложкой.

Эти работы объединяет одно – память.

Каждый из нас впитывает то время, которое ему досталось, которое он сумел принять, увидеть, ощутить, – у каждого оно свое. И когда мы уходим, наше время исчезает вместе с нами, время, которое мы впитали в себя, несем в себе, уносим с собой – увиденное, услышанное, прочувствованное: потеря невосполнимая.

Совет читателю перед прочтением.

После завершения первой части отложить книгу на пару дней, пообвыкнуть в обыденной жизни и вернуться к ней заново.

Пусть каждый поступает, как ему заблагорассудится.

рассказы о себе и вокруг себя

– Что ты делал на свете? – спрашивают.

– А зачем ты писал?

– Я только хотел, чтобы не закрывалась рана.

Из стихотворения "В аду"

Наше дело писать… Если нам не писать, так что же тогда?

Андрей Платонов, русский писатель.

Приехали к сыну после месячной разлуки.

В летний детский сад под Москвой.

– Ты нас вспоминал?

– Я вас не вспоминал. Я вас помнил.

Моя жизнь – мой дом.

Моя жизнь – моя собственность.

Доступная всем – и никому.

Желание мое – рассказывать на этих страницах подлинные истории, которые покажутся кому-то вымышленными.

Вымысел не отделить от реальности. Вымысел – украшение ее, а то и наоборот. Кто проведет грань между ними?

И не ищите последовательности в этом повествовании. Такое и с нами не часто случается, разве что день с ночью неукоснительно сменяют друг друга, разве что приобретения с потерями. Но жизнь от этого не перестает быть жизнью, пока не оборвется – тоже вне видимой последовательности.

Доживёте до сопоставимых времен – сами поймете.

Рабби Элиэзер бен Гиркан, законоучитель первого века, продемонстрировал магическую силу слов. С их помощью заставил поле покрыться созревшими огурцами, а затем собрал их в кучу.

Попробуем по его примеру – тоже с помощью слов – наполнить эти страницы. Хорошо думается‚ хорошо чувствуется и печалится: слово за слово‚ как рука об руку.

Я ее не вспоминаю, свою жизнь.

Жил в Париже Жан де Лабрюйер…

…французский моралист. Надоел ему, должно быть, высший свет с его интригами, мир надоел, и записал он такие слова в поучение потомкам: "Все наши беды проистекают от невозможности быть одиноким".

Я бы его поправил, Жана де Лабрюйера: "Вся наша беда в том, что мы не умеем быть одинокими".

Не обучиться заранее…

Засиделись за разговорами.

Везла домой женщина, знакомая с давних пор, улыбчивая, говорливая – нам по пути.

Остановились возле моего дома, выговорила наболевшее:

– Наш сын ищет себя, а мы ищем его. Второй год: то ли в Индии, то ли в Непале…

Посочувствовал материнскому беспокойству и оттого, должно быть, предложил:

Забеспокоилась, уловив мужскую неприкаянность.

Смешалась и заторопилась:

– Как-нибудь… В другой раз…

Укатила в смущении.

А ведь я без каких-либо намерений. Без излишних намеков и поползновений: не мог после душевного разговора возвратиться в квартиру, опустевшую с недавних пор, где она ходила, дышала, удивляла, – вот и всё.

Не мог, ну никак не мог.

Фары позади с прищуром.

Радиатор с оскалом.

Осадка хищная к прыжку, клокотание голодного зверя, которому подошло время насыщаться.

Я тоже спешу домой, но мы в пробке, машины не двигаются – потерпи немного, который за мной.

А он терпеть не желает, он не переносит того, который перед ним.

Щурит ненавистно фары. Взревывает мотором. Ему некогда.

Всех ждут по домам.

Все проголодались, не он один.

У каждого к ночи радиатор с оскалом.

Дома еда стынет на столе. Жена стынет в постели.

Их дом – их крепость.

Мой дом – крепость моя.

Телефон молчит, гость не захаживает, вода во рву высохла, не дождавшись врага, капониры пустуют, подъемный мост не опускается – незачем.

Я не тороплю события. Я их дожидаюсь. И если они запаздывают, случай не обращаю в явление.

– Не отвлекайте, – прошу. – Только что отрешился от себя. От вас тоже.

А мне выговаривают с укором (не какому-то там Финкелю, которого выдумал):

– Ты живешь, обернувшись в прошлое. В изнаночном мире, не желая его покидать. Нельзя так, человек без настоящего.

Уговорам не поддаюсь.

– В сегодняшнем мире я живу. С этим светом, цветом, звуком, обогащенный печалью. Вот где я живу. И как. И с кем. Кому-то и такой нужен.

Не приписывайте нам излишнее.

Не выплескивайте стариков из ванночки заодно с грязной водой.

Оставьте такими, какие получились.

Без нас жизнь станет пожиже, позабывчивее на прежнее, да и без вас – в ваш срок – тоже поредеет.

Мы не окаменелости, отнюдь! Мы с вами еще пригодимся, хоть живые, хоть никакие: натекло за срок.

Кружится мир вокруг меня.

Вертиго – если называть по науке.

Делаю упражнения, чтобы избавиться от него, корчусь червяком на матраце от нестерпимого кружения: картина скачет по стене, скачут цифры в часах, – за что мне такое.

Врач в приемном покое утешил после проверки:

– Легко отделался, сочинитель.

А брат написал из Москвы:

"Был у тебя сосед по дому‚ друг детства‚ который вырос и шагнул из окна. Его брат – меленький‚ вертлявый‚ шумливый – кричал‚ встречаясь: "Как там Феликс? Передавай привет!" На днях кончил жизнь‚ как и его братец: много пил‚ была под рукой веревка. "

Глаза стареют прежде всего…

…первыми стареют глаза.

Потом – всё остальное.

Взглянул ненароком в зеркало, увидел чужие глаза на своем лице. Их истинный – на миг – горестный взгляд, будто скрывающий от хозяина тайну уходящей жизни.

Сморгнул – и чужие глаза приняли обычное выражение, которое бывает, когда чистишь зубы, умываешься, поправляешь прическу. Глаза, приготовившиеся смотреть на себя, привыкшие к тому, что на них смотрят.

Те, чужие глаза, видел редко.

Два или три раза за жизнь…

В позабытой ныне книге сказано кратко и назидательно: "Описывать можно тогда, когда счастие сделается воспоминанием".

Ко мне подходит санитарка –

– Давай твои раны первяжу…

Ран было достаточно.

Душевных. Страдальческих. От тайных к ней чувств, которые проявлял на виду у всех.

Она их перевязывала, залечивая на время.

…и в санитарную машину

с собою рядом положу…

Собака затаилась на полке в нашей спальне.

Голова и юбочка с лапами из бордового, выцветшего за годы бархата.

Наденешь на руку эту юбочку, указательный палец вставишь собаке в голову, средний и большой в лапы: кивает уморительно, негодует, в огорчении хватается за голову.

– Ляпсус, – решили. – Назовем его Ляпсус.

Глаза давно нет. Ухо обвисло. Бусинка носа затерялась. Мордочка пожелтела от времени – первый мой подарок, которому более полувека.

Нет, не первый – второй.

Сначала были подснежники, крохотный букетик трогательной белизны – тайком положил в сумочку.

– Ваши? – строгий ее вопрос.

– Не уверен… – смущенный мой ответ.

Был еще Киев с не проявленными до конца отношениями.

Обувной магазин, где ей пришлись впору лодочки густо-зеленого окраса.

За один туфель заплатила она, студентка, за отсутствием достаточных средств, за другой заплатил я, молодой инженер, за неимением того же: третий мой подарок.

Указано на странице садовода: "Подснежники почти не требуют ухода. После того, как успешно укоренятся и ”почувствуют себя дома” в вашем саду, они будут цвести год за годом".

Она "укоренилась" в нашем общем саду, цвела, радовала, – Ляпсус "укоренился" тоже, перемещаясь с хозяевами из квартиры в квартиру, из страны в страну.

Бывшие ее ухажеры становились моими друзьями.

Источник:

detectivebooks.ru

Кандель Феликс - Шел старый еврей по Новому Арбату, Страница 2

Романы онлайн Романы Шел старый еврей по Новому Арбату. Кандель Феликс Соломонович

Правильнее говорить: "ляг", но я упорствовал. Снова просил:

Знал, что неверно, но язык не поворачивался: "Ляг возле меня". "Ляг" – можно сказать лягве, квакуше, бесхвостому земноводному, но не любимому созданию.

Лучший в жизни день – было их немало.

В утро вступали с согласием, в ночь входили с нетерпением. Стали отцом-матерью без предварительного вживания в образы родителей. Знали заранее: кто родится, того и полюбим.

Кто проклюнется, тот наш…

Ехали по дороге.

Серпантином от Иерусалима – вниз, вниз и вниз.

Заросшие холмы слева и справа.

Сосны, сосны и сосны.

И вдруг – по обеим сторонам – опаленные стволы, обгоревшие их макушки: пламя перекинуло язык через шоссе, с одного холма на другой, пошло бушевать дальше.

Она смотрела из машины и плакала.

Слезы текли по щекам, горькие ее слезы…

"Кто может плакать, тому дано и надеяться". Еду по той же дороге: всё заросло заново, не различить, где новые насаждения, а где прежние, чудом уцелевшие в огне.

Гляжу по сторонам.

Пережито. Передумано. Недоплакано.

Древние утверждали: "Есть некое удовольствие и в плаче", но она не позволяла хныкать. Пускать слезу. Просить, чтобы пожалели.

Мужчину не надо жалеть. Это профессия – быть мужчиной. Без нытья-оправданий.

Утверждал опытный страдалец:

– Когда у человека сломано ребро, ему больно кашлять и смеяться. А плакать почему-то не больно.

Сломал как-то ребро, кашлять и смеяться было неспособно, но так и не выяснил, болит ли оно при плаче.

Пускать слезу – мне не дозволено…

Камень на могиле отмыт от пыли, чтобы не спеклась на жаре.

Мы с сыном стараемся. Каждую неделю. Была бы довольна, чистюля.

Рядом мое место, другого не будет.

Умирать надо среди своих. Лежать среди своих. Где камень сходится с камнем.

Сказала на уходе:

– С тобой было не скучно…

Высшая для мужчины награда.

Ей не увидеть меня – стареющего.

Мне не увидеть – ее.

Раньше пришел, раньше бы мне и уйти, но нет ее рядом, а Ляпсус – вот он, на полке, единственный свидетель всей нашей жизни, ее взлетов и падений, шепота в ночи и стона от боли.

Смотрит на меня единственным глазом, будто ожидает, что надену бордовую юбочку на руку, один палец вставлю ему в голову, два в лапы – и прикроем глаза, он и я, вздохнем горестно.

"Счастие минувшее есть несчастие настоящее".

Кто это оспорит?

А глаза, которые стареют прежде всего, так и не выдали свою тайну.

Нам повезло с родителями…

…мне и старшему брату.

Повезло – не то слово.

Сколько добра получили от них, сколько тепла накопили – только раздаривай и раздаривай.

Их познакомил Карпилевич. Скорняк Карпилевич‚ которого помню стариком. Он приходил к нам в гости‚ пил чай с вареньем, а его обхаживали: Карпилевич заслужил, с Карпилевича оно началось.

1924 год, хупа в синагоге – Арбат‚ дом номер пять.

Отец приехал из Одессы: живой, подвижный, франтоватый, вечно забегал вперед, когда шли они вместе, даже когда прогуливались. Шлёма Фишелев Кандель – куда уж яснее? В обиходе Соломон Филиппович: тоже не спутаешь. Его уже не было на свете, а старики на бульваре всё вспоминали неугомонного Соломона; вымерли старики – вспоминали старухи.

Мама родилась в Ковно: тихая, деликатная миротворица. Ходила по стеночке. Садилась с краешка. Место уступала в трамвае и в жизни. Упиралась – не сдвинешь. Исчезала – не заметишь. Пряталась за ним‚ шумным и видным, будто ее и не было.

Но его не было без нее.

В год свадьбы мама работала стенографисткой, отец был десятником на строительстве железнодорожной ветки. Когда я появился на свет, отец поменял профессию, стал бригадиром сварщиков, под моей кроватью лежали газовые горелки, прутья присадочного металла, редукторы и прочий инвентарь.

Жили в коммунальной квартире в центре Москвы‚ окна на Никитский бульвар. Шкаф с немудреной одеждой. Стол под скатертью. Тюль на окнах колом от крахмала. За окном‚ меж двойных рам‚ охлаждались кастрюля с супом‚ бутылка молока‚ укроп с петрушкой. В той комнате выросли два сына; оттуда увезли отца, чтобы не вернулся назад, там же‚ на диванчике‚ умерла мама.

Жили скромно. Экономили. Не искали удовольствий особых. Одна была забота: заработать семье на прокорм. Если бы только семье! Отца распирала энергия, желание делать гешефты, но мама говорила:

– Соломон, нам хватает.

И он затихал на время.

Всю жизнь они поддерживали ощущение, что живем мы в доме избытка.

Гостями вечными. Подарками непременными. Прогулками по бульвару с нарядным ребенком. А по смерти не оказалось ничего. Ни серебра-хрусталя, ни одежд-драгоценностей – ничего! Пара пиджаков на плечиках. Пара стекляшек в коробочке. Но мы прошли через детство без унизительного чувства бедности. Мы были богатые! "Детей мы обеспечили"‚ – говорил он. Дети были обеспечены щедростью родителей‚ их теплотой‚ желанием прийти на помощь всем и каждому.

Племянница пожелала на старости: "Возвратить бы прошлое, хоть на неделю‚ хоть на день, зайти к Соломону‚ к Зиночке – отдала бы всю оставшуюся жизнь…"

– Мама‚ – говорю, – а не поехать ли нам в Каунас?

Повторяю вновь и вновь, из книги в книгу, как прошу прощения.

– Не поехать ли нам в Каунас, мама?

– В Ковно‚ – говорит. – Давай поедем.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Загорск.

– А оттуда‚ – говорит‚ – в Бердянск.

– А оттуда‚ – говорю‚ – в Долматово.

Долматово – это Урал. Эвакуация. Голод с бедой.

– В Долматово не надо. Бог с ним‚ с Долматово. Лучше в Ковно.

Там‚ у реки‚ ближе к реке, ее дом‚ младенчество‚ локоны с пелеринкой‚ сумочка через плечо‚ безмятежность обласканного ребенка.

– А его возьмем? В Ковно-Каунас?

И мы смотрим на отца.

– Да я и сам с вами не поеду‚ – говорит он. – В Ковно‚ к литвикам‚ что я там потерял? Мне бы в Одессу‚ на Успенскую 52.

В Одессе‚ на Успенской улице‚ смотрит из окна Аннета‚ красавица Аннета, что похоронена в Иерусалиме‚ на Масличной горе.

– Ах, Аннета‚ Аннета.

В Одессу‚ конечно‚ в Одессу, где молодость его‚ энергия и задор: всё впереди и всё доступно‚ – куда же еще.

За неделю можно многое успеть.

За неделю‚ единственную неделю в жизни, на которую у меня не достало времени.

– Завтра же‚ – обещаю, а щеки горят. – С первым же поездом. Давай‚ мама‚ поедем завтра.

А она отвечает без укора, не умела она укорять:

– До завтра надо еще дожить…

"Девять лет со дня смерти мамы, – напомнил брат. – Евреев-нищих на кладбище нет совсем, некому дать милостыню. Сегодня‚ по дороге туда: спит в метро знакомый мужичок‚ весь в морщинку – разбудил, поговорили. Кругом одно старье. А ваш друг процветает: купил дачу и склеп на счастливое будущее. Завидовать им не надо. Надо их тихо пожалеть…"

Иду по бульвару со стороны Арбата.

Скачет следом шаловливая разноцветная птица, не скажу зачем.

Дом с левой стороны – красного кирпича.

Окна темные, под крышей, меж водосточных труб: полночь, родители спят.

Войти тихонько, чтобы не обеспокоить, – набираю вместо этого: К3-43-73.

Номер телефона нашей перенаселенной квартиры, куда меня принесли из роддома.

Слышу сонный голос:

С трудом выбираюсь из липучего сна: не дожили родители до мобильных изысков, до крикливой вывески на доме: "Николас Христодулу. Недвижимость на Крите". Недвижимость отыщет свое место во времени, с человеком – сложнее, а птица, да еще разноцветная, она к теплу и покою.

Две пенсии они получали на старости‚ самые малые пенсии‚ и непременная сберкнижка, с которой запрещалось снимать.

Как же сохранили доброту‚ качество скоропортящееся?

Как уберегли в целости и пронесли через жестокий век, чтобы вернуть туда, откуда взяли?

Вот они втроем на фото‚ с сыном-первенцем: хороша мама, таинственно прелестная‚ хорош отец в мужской своей силе, да и первенец хоть куда: бархатная курточка с карманами‚ бант белого шелка – любимый, всеми обласканный…

В прошлое путь короче…

…чем в будущее. В прошлое путь натоптанный.

Мама сказала сыну:

– Осторожно через Арбатскую площадь. Трамваи носятся как угорелые.

А случилось это в ту войну.

В лютую ее пору.

Эшелон стоял на запасных путях; брат прибежал в самоволку на Никитский бульвар – ночью их отправляли на фронт.

– Осторожно, – попросила мама. – Через Арбатскую площадь…

Его призвали в декабре сорок второго года, из десятого класса: немцы стояли под Сталинградом. Было ему семнадцать лет и два месяца; беззащитная шея в широком вороте гимнастерки‚ решительное лицо обиженного подростка: красноармеец Кандель‚ домашней выпечки – из тепла прямо в окоп.

"Во время войны мама писала мне ежедневно. Плюс к этому она работала‚ плюс к этому вела дом со стиркой‚ готовкой и уборкой (хотя какие тут плюсы, сплошные минусы)‚ а я получал сразу по десять-пятнадцать писем‚ так как приходили они нерегулярно. Подумал об этом, заканчивая короткое письмо: как же мы ослабли во всех отношениях. "

Мама писала ему каждый день, в ответ приходили редкие треугольники – полевая почта 04088, "Просмотрено военной цензурой": "Жив, здоров, помирать не собираюсь".

Мы выжили, перетерпев голод.

И брат – вот счастье! – выжил тоже.

Орден на груди. Медали. Гвардейский значок. Белый подворотничок на гимнастерке по уставу. Погоны рядового, повидавшего многое. Уже не подросток домашней выпечки: строгость, задумчивость, чистота лица и помыслов – залогом судьбы.

На обороте фотографии помечено: "Мне тут – двадцать два".

Источник:

romanbook.ru

Книга: Шел старый еврей по Новому Арбату - Феликс Кандель

Феликс Кандель: Шел старый еврей по Новому Арбату Аннотация к книге "Шел старый еврей по Новому Арбату"

Феликс Кандель родился в Москве в 1932 г. Автор многих рассказов, повестей и романов. Один из сценаристов первых и последних серий мультфильма "Ну, погоди!". В Советском Союзе печатался под псевдонимом Ф.Камов. С 1977 г. живет в Иерусалиме. Создатель фундаментального труда по истории евреев в России и СССР - шести томной "Книги времен и событий". Лауреат нескольких литературных премий Израиля.

В новую книгу писателя вошли два автобиографических повествования - "Мой дом" и "Шел старый еврей по Новому Арбату. ".

Что почитать в январе?

Интересная книга с замечательными примерами из жизни и философскими отступлениями

Две разные, но совершенно замечательные книги в одной обложке.

Если вы обнаружили ошибку в описании книги "Шел старый еврей по Новому Арбату" (автор Феликс Кандель) , пишите об этом в сообщении об ошибке. Спасибо!

Источник:

www.labirint.ru

Кандель, Феликс Соломонович Шел старый еврей по Новому Арбату... в городе Брянск

В представленном интернет каталоге вы сможете найти Кандель, Феликс Соломонович Шел старый еврей по Новому Арбату... по доступной цене, сравнить цены, а также посмотреть прочие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка товара выполняется в любой населённый пункт России, например: Брянск, Кемерово, Челябинск.