Книжный каталог

Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться 144 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Кинки Фридман Убить двух птиц и отрубиться Кинки Фридман Убить двух птиц и отрубиться 202 р. ozon.ru В магазин >>
Убить двух птиц и отрубиться Убить двух птиц и отрубиться 225 р. labirint.ru В магазин >>
Фридман К. Оливер и Пэтч Фридман К. Оливер и Пэтч 626 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Фридман К. Пропавший пингвин. История про Оливера и Пэтча Фридман К. Пропавший пингвин. История про Оливера и Пэтча 626 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Фридман К. Элвис, Иисус и Кока-кола Фридман К. Элвис, Иисус и Кока-кола 149 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Лесенка для птиц Beeztees «5 шагов» Лесенка для птиц Beeztees «5 шагов» 82 р. top-shop.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Убить двух птиц и отрубиться автора Фридман Кинки - RuLit - Страница 56

Читать онлайн "Убить двух птиц и отрубиться" автора Фридман Кинки - RuLit - Страница 56

Стив сердечно пожал мне руку и принялся расправлять бабочку перед зеркалом, готовясь идти домой к своим кошкам. У меня кошек не было. Не было даже бабочки. Все, что у меня было, — это наполовину написанная книга, которую мой агент считал никуда не годной и про которую мой издатель сказал, что она будет нарасхват. Ну что ж, — думал я, выходя на улицу, — может быть, они оба окажутся правы.

Тем же вечером, вернувшись домой, я припомнил в деталях обе встречи. Всякий раз, когда я уходил от Стива, я терял какие-нибудь иллюзии. Автору вовсе не нужен издатель, который хвалит книгу, если он хвалит ее не по делу. И совершенно ни к чему агент, который сбрасывает вас со счетов только потому, что вы не сумели погубить столько деревьев, сколько Том Клэнси. Зачем нужна агентша, если ее хочется придушить после каждой встречи? Думая об этом, приходишь к выводу: единственные друзья автора — это он сам и его слова. У большинства писателей жизнь не очень яркая, они не смогли бы быть такими, как Клайд и Фокс, даже если бы попытались. Они обычно не умеют жить. Но я думал не о других, а о себе. Все, что мне оставалось — это писать. А если личная жизнь автора, какой бы жалкой она ни была, исчезает вовсе, то это обязательно скажется на книге.

Той же ночью я принялся строчить. Стиву нужно побольше страниц? — Я ему накатаю. Сильвии не хватает в моем романе действия? — Я ей дам действие. Но прежде, чем дать действие, надо было разобраться с героями. Теперь я чувствовал себя полным хозяином по отношению к Фоксу и Клайд. Мог закончить роман, не дожидаясь реальных событий, пользуясь только своей фантазией. Все равно читатели решат, что это вымысел — так зачем мне быть летописцем их дурацких шуточек? Они — персонажи, и должны знать свое место. А я — автор, и могу заставить их делать и говорить все, что захочу. Наверное, Клайд была права. Наверное, я действительно разрушаю их жизни. И что у меня за работа! — думал я с кривой улыбкой. Я должен разрушать чужие жизни, чтобы создать жизнеподобных персонажей. Но это надо было сделать. И, кроме того, я скучал по ним. Почти тосковал, понимая, что возможно, мы больше никогда не увидимся.

Я решил начать с Фокса. У меня в ушах буквально звучал его голос, я слышал фразы, которые он произносил во время наших разговоров.

Пусть он будет пациентом психушки. Я напишу его внутренний монолог. Я чувствовал себя почти что Фолкнером, отпускающим свой рассказ на волю ветра. Или нет, я чувствовал себя скорее как Макмёртри, который написал двести скучнейших страниц, прежде чем работа у него пошла по-настоящему. Или нет, — отшельником Сэлинджером, который забирался в головы реальных людей, а потом выкидывал их из своей жизни и приколачивал их сердца и души к листу бумаги миллионами ударов по клавишам. Я чувствовал себя Фоксом со всеми его фокусами, и я не испытывал к нему никаких чувств. Я распрощался с Фоксом, написав монолог в технике потока нервозности. Этот монолог он произносил в психушке.

Психушка — вовсе не такое романтическое место, как его расписывают. При слове «психушка» людям в голову обычно приходят такие имена: Эзра Паунд, Винсент Ван Гог, Зельда Фитцджеральд, Эмили Дикинсон, Сильвия Плат. Но, во-первых, не все они там побывали. Да, всем им именно там и было место, но ведь это можно сказать чуть ли не о каждом. Эмили Дикинсон, насколько я знаю, никогда в психушке не бывала. Она, правда, вообще нигде не бывала. Выходила только в свой садик, выгулять пса Остина. Но если бы она зашла в психушку и побеседовала там пару минут с докторами, назад ее бы уже не выпустили. Может быть, она и смогла бы там писать, но выйти оттуда она бы не смогла никогда, это точно. Что касается Ван Гога, то он действительно в психушке сидел. Ему там разрешили держать собственного кота и работать, и он написал несколько отличных картин. Закрыли его, кстати, за то, что он крепил зажженные свечи к полям своей шляпы, когда писал «Ночное кафе». В наши дни истинные ценители искусства — японские страховые компании — оценивают его работы в миллионы долларов. Про Сильвию Плат я почти ничего не знаю, кроме того, что она писала хорошую прозу и, может быть, великие стихи, а потом вдруг засунула голову в духовку и умерла. Так что отправлять ее в психушку было уже поздно. Все решили, что она давным-давно сошла с ума, но потом оказалось, что вторая жена ее мужа тоже покончила с собой, и тогда люди стали думать: а может, с Сильвией-то все было в порядке, а психом был этот ее долбанный муж? Ну то есть, если у мужика две жены подряд кончают с собой, то люди, которых еще не засадили в дурдом, обязательно решат, что он или полный псих, или, по крайней мере, какой-то полудурок. Про Эзру Паунда я вообще ни черта не знаю. Знаю только, что он ненавидел евреев и что, сидя в дурке, он писал неплохие стихи. Дальше. Гитлер и Ганди. Обоим им было место в психушке, хотя и по совершенно разным причинам — и оба они психушки избежали. Вместо этого они провели некоторое время в тюрьме, а это лучше, чем быть в психушке, если, конечно, не брать в расчет того, что из тюрьмы можно выйти с дыркой в заднице размером с грецкий орех. Можно сказать, что и Гитлер, и Ганди — два полюса человеческого духа — оба нашли себя в тюрьме. Когда тебя лишают свободы и все мечты кажутся недостижимыми, ты берешься за писательство. Гитлер, который ненавидел евреев почти так же сильно, как Эзра Паунд, написал книжку «Майн Кампф», которую тут же перевели на четырнадцать языков. С таким багажом он стал бы желанным гостем в литературных салонах, если бы только захотел. Правда, по-моему, как писатель он в подметки не годится Анне Франк. Ганди сидел в тюрьме в Южной Африке и слушал, как толпа скандирует: «Повесим Ганди на апельсиновом дереве». Он там чего-то писал, но главное не это, а то, что он кое-что понял в тюрьме. Понял, что пора завязывать с жизнью яппи-адвоката, имеющего английское образование. Пора менять и одежду, и душу. Но никто не знает, как эти двое — Ганди и Гитлер — повели бы себя, если бы их заперли вместо тюрьмы в психушку. В тюрьме-то все пишут, а вот попробуй пописать в психушке, где психиатры накачивают тебя колесами, от которых чувствуешь себя потерянным навсегда. Если уж речь зашла о потерянных, то надо вспомнить Зельду Фитцджеральд. Ее поместили в какой-то «санаторий», который, вообще говоря, не был психушкой в точном смысле слова, хотя там в холле висели объявления типа: «Сегодня вторник. Следующий прием пищи — обед». Зельда обычно пила не только за обедом, и за это ее поместили в санаторий в Эшвиле, штат Северная Каролина. По иронии судьбы санаторий в Эшвиле, то есть в Пепельном Городе, однажды ночью сгорел вместе с Зельдой Фитцджеральд и всеми прочими проживавшими там безнадежниками. Меня всегда удивляло, почему это Господь Бог так часто насылает пожары и прочие кары небесные на санатории и психушки. Ведь это все равно, что подрезать школьный автобус. Как бы там ни было, но так уж оно вышло: санаторий в Пепельном Городе обратился в пепел. Но прежде, чем в наш разговор вмешалась Зельда и все запутала, я говорил о другом. Я говорил о том, что психушка — это вовсе не то место, где проживают интересные аскеты с тонкой душевной организацией. Там не одни Ван Гоги с котами, там все гораздо грязнее и печальнее. Там гораздо больше людей, которые ходят за вами, вытащив кое-что из штанов, и спрашивают: «Мама, а что я такого сделал?» — такими страшненькими фальцетными голосами. И то и дело вскрикивают, как птички. И мастурбируют. Дилан Томас тоже любил это дело, был большим мастером по этой части, но все-таки его не закрыли в психушку, хотя, бог свидетель, ему было там самое место. И Брайану Вильсону там было место, хотя страшно подумать, что стало бы с «Бич Бойз», если бы Брайана Вильсона отправили в дурку. Из всех этих ребят настоящим ныряльщиком был только Деннис Вильсон. И вы знаете, что с ним случилось? — Он утонул! Говорят, что те, кто переплывает Ла-Манш, всегда тонут в собственных ваннах. Однако я заболтался. Психиатры, разумеется, назвали бы этот рассказ бессвязным бредом. Все дело вот в чем: как определить, что человек псих, если половина человечества — это психи? Вся проблема в том, что это неправильная половина. То есть, я имею в виду, разве можно сказать что-то важное, если говорить по существу дела? Разве ребята вроде Йейтса, Шелли или Китса — а всем им было место в психушке — говорили что-то по существу дела? Какое может быть у дела существо, если по нему говорить? Может быть, существо дела состоит в том, чтобы показать какому-нибудь психиатру с девятисантиметровым членом, что ты человек надежный, разумный и основательный? Но подождите! — я еще не добрался до Иисуса. Рано или поздно любой пациент психушки приходит к Иисусу. И это очень хорошо. Я вам открою маленький секрет. На самом деле Иисус не разговаривает с футбольными тренерами. И не разговаривает с проповедниками из телевизора. И не разговаривает с политиками-святошами, пасторами, христианскими атлетами и тому подобными богобоязнен?

Источник:

www.rulit.me

Terra Incognita

Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться

Мне, наверное, пора представиться. Меня зовут Уолтер Сноу, и вы, скорей всего, про меня никогда не слышали. Это не слишком радует, поскольку я склонен именовать себя писателем-романистом. Несколько лет я работал над проектом с почти трагическим названием: «Великий армянский роман». Я, правда, не армянин, но когда-то у меня была армянская подружка — так что кое-что я об этом знаю. Но должен признаться: к сожалению, за последние годы я не написал ни одного слова, потому что впал в писательский ступор. Или духовный запор. Или… В общем, называйте как хотите, но только на свете нет ничего хуже, чем сидеть, уставившись на чистый лист бумаги, и понимать, что он так же пуст, как твоя жизнь.

Но настанет утро, когда я зайду в банк и встречу там Клайд Потс, а немного погодя, она познакомит меня с Фоксом Гаррисом. Даже после всего, что случилось потом, я думаю о них обоих с улыбкой. Как раз сейчас я разглядываю эту улыбку в зеркале у себя в ванной. Выглядит несколько вымученной, может быть, немного смущенной, но это все ничего. Улыбаюсь я, конечно, не так невинно, как мальчик накануне Рождества. Моя улыбка больше похожа на нездоровую, сладенькую и злобненькую улыбку серийного убийцы: не лишена обаяния, но источает опасность. И все-таки это улыбка. А говорят, что если ты улыбаешься, вспоминая людей, которых больше нет, то, значит, ты их действительно любил.

Но давайте вернемся в мое прошлое. В то время я не только писал в стол, я был автором опубликованного романа: небольшой странноватой книжки о мальчике, который встречает свое совершеннолетие в хосписе в Нью-Джерси, и книжка эта имела некоторый успех. Называлась она «Взлет и падение чистого недоразумения», и ее публикация погубила достаточно деревьев, чтобы обеспечить меня запасом сигарет «Кэмэл» и жильем в полуподвале на целых семь лет, — совсем не плохо при нынешнем состоянии книжного рынка.

День был темный и ненастный, и если вы не живете в Нью-Йорке, то назвали бы его тоскливым. Но если вы ньюйоркец, то вы к таким дням давно привыкли, как и ко многому другому. Единственное яркое пятно у меня в квартире — это тропические рыбки в аквариуме. Раньше они принадлежали Фоксу, а теперь я при них вроде опекуна. Я ничего не знаю про тропических рыб, разве только то, что с их владельцами вечно случаются несчастья. Эти рыбки — не лучшее, что может завести себе романист, страдающий духовным запором. Они отвлекают внимание, когда ты сосредоточенно пялишься на пустую страницу. Они красочные и сумасшедшие — точь-в-точь как Фокс. И с ними, как с Фоксом, никогда не знаешь, что у них на уме, если у них вообще есть ум. Если на этих рыб долго смотреть, они начинают тебя гипнотизировать. А еще они пускают пузыри, и к звуку этих пузырей надо привыкнуть. Привыкаешь — и звук сливается с сиренами, с автомобильными гудками и с криками какого-то наркомана, распевающего псалмы на тротуаре напротив. Я не привязан к этим рыбкам и привязываться не собираюсь, но заботиться о них буду. Иногда по ночам я смотрю, как они плавают там в своем аквариуме, и забываю, что сижу в полуподвальной квартире в Нью-Йорке. Мне начинает казаться, что эти рыбки — частички души Фокса, и мир сразу становится ярче и шире. Я почти рад, что остался жив.

Когда я перестаю думать о рыбках, то думаю о том, что Фокс и Клайд были, в общем, правы, навсегда поломав всю мою прежнюю жизнь. А до встречи с ними я почти шесть с половиной лет не пил. Я исправно посещал чудные собрания, которые устраивало местное отделение общества Анонимных алкоголиков. Там я регулярно докладывал всем, кому уже промыли мозги, и всем, кому еще не промыли, что меня зовут Уолтер и что я алкоголик. Жизнь моя стала похожа на серию стоп-кадров: я держу в руках пластиковый стаканчик с поганым кофе, которым там всех поили (причем я никогда не мог решить — чашка наполовину пустая или наполовину полная), уничтожаю бесконечный караван сигаретных пачек «Кэмэл», а передо мной вереницей проходят незнакомые люди, желающие поддержать мое намерение завязать с алкоголем. И каждому я уделяю по три минуты своего мнимого дружелюбия. Разговаривая с одним и тем же человеком больше трех минут, я замечал, что на его лице проступала скука, а в глазах появлялась жалость. И что интересно: как непьющий алкоголик и ничего не пишущий писатель я вызывал гораздо больше сочувствия у мужчин, чем у женщин.

Но все это было только до того утра, когда я пошел в банк и встретил там Клайд.

Это утро я помню удивительно отчетливо — удивительно, если учесть все, что случилось потом. Было это всего месяцев девять назад, но кажется, что с тех пор прошла не одна жизнь, а целых две. Две жизни, сплетенные, как объятия уже обреченных, но пока еще беззаботных любовников: мучительная, но сладостная жизнь святого и жизнь грешника, наполненная событиями, как чрево беременной женщины наполнено плодом. «Беременная» тут подходящее слово: из ничего, из нашего болтания без дела и пустых разговоров явились на свет три уникальных человеческих существа, троица незаконнорожденных духов, которым больше не суждено встретиться в этом смертном мире.

Помню, что в то утро я занимался онанизмом, а может быть, просто стоял у окна с чашкой отличного крепкого кофе — не то, что у алкоголиков — курил сигарету и глядел на проходящие мимо ноги. Ноги спешили в разных направлениях, несомненно по важным делам, куда-то в глубь города, на крышах которого уже складывались в мозаику первые холодные блики солнца. В голове была полная муть — но только до того момента, когда я вышел из своей квартиры на Десятой улице и пошел по Гринвич-Виллиджу по направлению к своему маленькому банку. Он был всего в нескольких кварталах, за площадью Шеридан. Тут надо бы сказать: меня обуревали предчувствия, но на самом деле это неправда, предчувствий не было. Обычное дело: рядовой клиент банка явился проверить свой баланс. Я стоял у одного из столиков, пытаясь согласовать бессмысленные колонки цифр в своей банковской книжке, как вдруг почувствовал напротив некое Присутствие. На столике не было свечей, но вообще-то мне кажется, что им там следовало быть.

На голове у нее была пышная масса золотых волос, как у сказочной принцессы. На правой щеке — мушка. А когда она сняла свои шикарные черные очки, у нее оказались глаза подлого ангела.

Она взглянула на меня с такой милой наглостью, что я тут же уткнулся в свою банковскую книжку. Я никогда не считал себя робким. Но тут я, видимо, почувствовал, что это одна из тех изумрудных вспышек озарения, которые могут пару раз в жизни выпасть на долю самых больших счастливчиков, и что как раз сейчас такая вспышка происходит в этом долбанном банке. Это не была любовь с первого взгляда. Любовь с первого взгляда случается каждый день и заканчивается обычно плачевно. Это было гораздо более редкое, более возвышенное и более животное по своей сути явление. Прямо напротив меня, подумал я, по причинам, пока неясным, обнаружилась родственная душа.

— Вы мне не поможете? — спросила она, наклонившись ко мне с видом заговорщицы через столик, который в этот момент вмещал в себя весь мир. Наши лица вдруг оказались почти рядом.

— Вы знаете, я могу сделать все, что угодно, но только не посчитать баланс, — ответил я.

— Ничего, мне гения не надо. Буду и тебе рада. Ого! В рифму! — засмеялась она.

— Ну да, в рифму, — сказал я нервно.

Девушка была явно под легким кайфом, но тем не менее прекрасно владела собой, а заодно и мной. Это могло быть опасно. Меня зовут Уолтер, подумал я, и я — алкоголик.

— Меня зовут Уолтер, — сказал я.

— А меня Клайд, — сказала она, протягивая руку для пожатия, оказавшегося неожиданно крепким.

Она была высокая, тонкая, очень чувственная. Что-то в ней было от стиля «кантри-кул». Я помню, что в тот момент подумал: она не слишком красива. «Симпатичная» — это слово, как мне тогда показалось, вполне ей подходило. Теперь-то я, конечно, понимаю, что она была прекрасна. Но тогда я увидел в ней только родственную душу, которая могла бы изменить мою жизнь. Если только мое существование было жизнью.

— Мне надо положить кое-что в сейф, — сказала она, — но у меня нет своей ячейки. А очередь на них тут такая, что дождешься после дождичка в четверг.

— Да, в Нью-Йорке такого четверга можно прождать долго.

— Вот именно, — сказала она печально. — А вот ты похож на человека, у которого есть свой сейф в банке.

Когда я был маленьким, я мечтал о чем угодно — но только не о том, что вырасту и буду выглядеть, как человек, имеющий свой сейф в банке. Мне хотелось стать похожим на Робин Гуда или на Джесси Джеймса — в общем, на одного из тех, кто посвятил свою жизнь чистке чужих сейфов. И даже в самых странных детских мечтах я не собирался стать человеком, которого каждый день кладет на лопатки чистый лист бумаги. Или тем, кто с чашкой кофе в руках выворачивает свою душу перед армией временно завязавших.

К сожалению, у меня действительно была ячейка в этом банке. И как вы думаете, что в ней хранилось? Правильно, ничего. Иметь пустую ячейку, промелькнуло у меня в голове, наверное, хуже, чем не иметь ее вообще.

— Ну да, у меня есть ячейка, — сказал я.

— Йиппии! — отреагировала она, как мне показалось, несколько громко для банковского помещения. — Пошли!

— Ну, не так быстро, — сказал я. — Сначала хотелось бы узнать, что мы туда положим.

— А, ничего криминального, — ответила Клайд. — Столовое серебро, бабушкино наследство. Бабушка привезла его из России. Она у меня была цыганка и таскала это серебро с собой по всей России, а потом завещала его моей матери, которая живет в Южной Дакоте. А мать отдала мне, потому что боится, что ее бойфренд может упереть эти ложки.

— А почему ее бойфренд может упереть ложки?

— А потому, что он цыган.

— Ничего ты не понимаешь. И никто ничего не понимает. Я думаю, это главная проблема всего этого долбанного города.

— А мне всегда казалось, что тут главная проблема — это найти парковку.

— У меня нет машины, — сказала она. — И нет гребаной ячейки в банке. И еще я боюсь, что Фокс сопрет столовое серебро моей бабушки, продаст его и купит наркоту или еще чего-нибудь.

— А кто такой Фокс?

— Цыганский король. А также мой сосед по квартире. Я могу доверить ему свою жизнь, но только не бабушкино серебро. Ну, так могу я запереть этот хлам в твой сейф или нет? Подумай: я доверяю тебе точно так же, как ты доверяешь мне.

И мы сделали все так, как она хотела.

Служащий банка отвел нас в хранилище. Мы шествовали за ним, как степенная супружеская пара. Он принес мою ячейку, с помощью своего и моего ключа отпер два замка и почтительно удалился. Клайд достала из своей здоровой сумки сверток. Надо заметить, что в этот момент солнечные очки опять оказались на ней, хотя тогда я и не придал этому значения. Она протянула мне сверток, и я собственными руками послушно положил его в свою маленькую пустую ячейку.

— Спасибо! — промурлыкала Клайд в опасной близости от моего правого уха. — Теперь я спокойна за бабушкины ложки.

У меня в мозгу что-то шевельнулось, но я не дал мыслям разогнаться. В конце концов, действительно, она доверяла мне в той же степени, что и я ей. Если в ячейке лежит вовсе не бабушкино серебро, то ей все равно придется прибегнуть к моей помощи, чтобы забрать эту вещь обратно, и я тогда обнаружу обман. Если это и мошенничество, то очень странное.

Банковский клерк взял свой ключ, взял ячейку и отнес на полагающееся ей место. А мы с девушкой покинули мрачное хранилище и вышли на прохладную солнечную улицу. На обороте квитанции Клайд написала свое имя и телефон. Я дал ей визитку. Надо сказать, что я давненько никому не давал своих визиток и уже забыл, как это делается. Она сунула карточку в сумку, а потом нагнулась и нежно поцеловала меня прямо в губы.

— Я тебе скоро позвоню, — пообещала она.

Я долго смотрел ей вслед. Потом она исчезла в метро.

Надо иногда доверять людям, убеждал я себя. Не надо думать, что весь мир хочет тебя поиметь.

Так я думал в то время. Это было, как вы понимаете, до того, как я превратился в коллекционера тропических рыбок. В одного из тех коллекционеров, с которыми всегда случаются несчастья.

Прошло недели две, и в моих дверях показались полицейские. Если уж говорить совсем точно, сначала они не показались в дверях, а постучали в окно моего полуподвала. Кстати, я забыл сказать еще об одном полуподвальном минусе. Если вы живете в полуподвале, то может случиться и такое: вы поднимаете глаза от тостера, в котором пытаетесь подрумянить рогалики, к окну и видите между мусорными баками полицейского. И он колотит в ваше окно своей дубиной. А дубина у него такого размера, что подрасти она совсем немного, и ей можно будет играть в бейсбол. Коп наклоняется, чтобы получше рассмотреть происходящее в квартире. К счастью, он видит только то, что вы возитесь с тостером. А что если бы он заглянул чуть пораньше и увидел, как вы занимаетесь самоудовлетворением или курите траву, или — боже упаси — что-то там пишете?

Я увидел, что полицейский, стоящий между мусорными баками, жестикулирует, требуя впустить его в дом. В ту эпоху моей жизни я не был параноиком, скрывать мне было совершенно нечего, так что я нажал на кнопку домофона и пустил копов — их оказалось двое — внутрь. Они потыкались с минутку в подъезде, потом я открыл дверь, и они вломились в квартиру — как раз в тот момент, когда из тостера выскочили два румяных рогалика. Мне это показалось хорошим знаком. Во-первых, впервые за несколько недель мой тостер не сжег все, что в него положили, и не наполнил комнату таким дымом, словно выбрали папу римского. Во-вторых, мне хоть кто-то нанес визит. Полицейские ко мне еще никогда не приходили, и я понятия не имел, что им было надо.

Двух копов и одного романиста, пребывающего в писательском ступоре, вполне достаточно, чтобы в маленькой полуподвальной квартире стало не повернуться. Аквариума у меня тогда не было, но все равно места было маловато.

Полицейские для начала удостоверились, что я и есть Уолтер Сноу, но к делу переходить не спешили.

— Отличная у тебя берлога, — сказал один. Он был тощий, с востроносым личиком топориком, и звали его, как выяснилось, Рот.

— Да, в Нью-Йорке не через каждое окно увидишь парашу, — сказал второй. Этот все время хихикал, имел здоровое пузо, и звали его Шелби.

— Каждый селится на своем уровне, — заключил Рот. Он-то не хихикал. И вообще, он вовсе не выглядел любителем похихихать.

— Итак, чем я могу быть вам полезен, офицеры? — спросил я.

— «Чем могу быть полезен, офицеры…» — передразнил меня Шелби. — Отличный парень!

— Вопросы будем задавать мы, — отрезал Рот, скривив свой рот с презрением и отвращением одновременно.

Я был совсем сбит с толку. Я не мог ни вынуть рогалики из тостера, ни выкинуть копов из квартиры, ни понять, что они тут вообще делают. Я начал чувствовать себя немного Францем Кафкой — но вовремя вспомнил, что у меня писательский ступор.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Сноу? — спросил Шелби.

Рот тем временем заглянул в мусорное ведро и появился обратно с новой ухмылкой презрения и отвращения. Мусорное ведро у меня, между прочим, было совершенно нормальное, если не считать того, что размером оно с небольшую кладовку.

— Романист? — переспросил Рот, озираясь вокруг с таким видом, словно видел огромную шикарную квартиру.

— Ну… — сказал я, — на самом деле я ничего не писал в последние семь лет…

Шелби покивал головой с умным видом и спросил:

— А отчего бы это, мистер Сноу?

— Хотел бы я сам знать, — ответил я с привычным унынием. — Похоже, что я уже не способен ничего написать.

— Какая досада, — сказал Рот.

— Погубить такой талант, — развил тему Шелби, странно улыбаясь.

— Вот и моя тетушка Беатриса мне то же самое всегда говорила, — согласился я.

— Она живет в Нью-Йорке? — спросил Шелби.

— Нет, — ответил я. — Она умерла.

— Какая досада, — сказал Рот.

Как я уже говорил, мне редко доводилось общаться с полицией, но все-таки мне показалось, что они допрашивают меня не совсем так, как это обычно делают с законопослушными гражданами, одним из которых я являлся. Я напрягал свои мозги, пытаясь понять, что же им все-таки надо.

— Послушайте, офицеры, — сказал я после долгой и напряженной паузы, — не будете ли вы так любезны сообщить, что вам от меня надо?

— О, я полагаю, что вы уже знаете ответ на этот вопрос, — сказал Шелби. Он снова хихикнул, но к тому времени я понял, что это была всего лишь глубоко укоренившаяся привычка, что-то вроде нервного тика. На самом деле ситуация его вовсе не забавляла. А меня тем более.

— Ну что, никак не догадаться? — поддразнил меня Рот, точь-в-точь, как это делают циничные ведущие в телеиграх.

Где-то в самой глубине моего мозга тревожно звякнул колокольчик. Там же, в этой мозговой глубине, возможно находился и длинный роман, который я когда-нибудь напишу. Но в данный момент у меня не было ни романа, ни ответа на вопросы полицейских. Я попытался вспомнить что-нибудь такое из моих последних поступков, что было бы необычным или как-то не соответствовало бы моему характеру. И вдруг меня словно током дернуло. Блефовать я особо никогда не умел, и потому копы сразу заметили мое волнение.

— Ага, точно! — кивнул Шелби. — Именно в банке, дурило.

— В банке? — переспросил я, хотя уже понял, о чем речь.

Банк. Ячейка. Я помогаю Клайд припрятать бабушкино столовое серебро. Мне, конечно, было интересно, что находилось в свертке, но тогда я был или слишком робок, или слишком слаб, или слишком туп, чтобы заставить ее распаковать этот сверток. А теперь два копа зажали меня в углу моей полуподвальной квартиры. Я закурил. Предложил полицейским, но они отказались.

Я поднялся на пару ступенек вверх, в кухню, и дрожащей рукой налил себе кофе. Предложил полицейским, но они снова отказались — терпеливо, как два фаталиста, и это еще больше подействовало мне на нервы.

— Зачем ты это сделал? — спросил Рот.

— Я всего лишь помог девушке, которую зовут Клайд. Что было в свертке, я не знал. Я думал, что это столовое серебро ее бабушки.

— Столовое серебро ее бабушки? — переспросил Рот, словно не веря своим ушам.

— Девушка по имени Клайд? — спросил Шелби.

— А как ее фамилия? — спросил Рот.

— Говорили ли вы с ней с тех пор, как… э-э… помогли ей в банке? — спросил Шелби.

— Я звонил ей на неделе, но номер, который она мне дала, не обслуживается.

— Какая досада, — сказал Рот.

Я раздавил сигарету в пепельнице и поднялся наверх, чтобы налить себе еще кофе. Я пытался думать. Что же, черт возьми, произошло?

— Послушайте, ребята, — сказал я наконец, — почему бы вам не сказать, что случилось? Кто такая эта Клайд? Что вы нашли в моем сейфе?

— Мы-то ничего не нашли, — ответил Шелби. — Зато банк кое-что нашел. И уж это точно было не бабушкино серебро. Сначала им, конечно, пришлось получить ордер из суда. Затем взломать сейф. Клиентом этого банка ты больше никогда не будешь, но, тем не менее, я думаю, что они до тебя еще доберутся. Они могли бы возбудить против тебя дело, но поскольку эта сучка уже проделывала такой же фокус в других банках с такими же лохами, как ты, то они скорее всего отпустят тебя гулять. Кстати, по той же причине мы не будем брать тебя за шиворот по обвинению в противозаконной деятельности. А может, и в преступлении. Можно было бы и в двух преступлениях, если за это взяться как следует…

— Другими словами, — сказал Рот, который, видимо, заметил, что я сижу в полном отупении, — из тебя сделали осла, мистер Сноу. Но ты не бери в голову. Каждую минуту в мире рождается очередной придурок, а в Нью-Йорке еще и регулярно случаются демографические взрывы. Бабы вроде этой Клайд едят таких, как ты, каждое утро на завтрак. А к обеду они уже снова голодные. К счастью, лохов кругом полно, и я не думаю, что она решит снова тобой заняться. Но если она позвонит, ты уж дай нам знать, о’кей?

Копы поднялись и направились к выходу, а я почувствовал себя именно таким идиотом, каким они меня выставили. Даже китайская водяная пытка не заставила бы меня ответить на вопрос, каким же образом Клайд обвела меня вокруг пальца? Я понимал, кто я такой — я лох. Но я не понимал, как и почему я стал лохом. В таких ситуациях даже лохи приходят в ярость.

— Да погодите вы! — заорал я им. — Вы что, так и уйдете, не сказав мне, что там банк нашел в моей ячейке? Что? Наркотики? Краденые деньги?

— Хуже, — ответил Рот. — Дохлую, вонючую рыбу.

Источник:

territaland.ru

Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться в городе Барнаул

В этом интернет каталоге вы сможете найти Фридман К. Убить двух птиц и отрубиться по разумной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть прочие книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка товара производится в любой город РФ, например: Барнаул, Ростов-на-Дону, Нижний Новгород.