Книжный каталог

Хлоп-страна. Рассказы

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Ольга Гренец - современная американская писательница родом из Санкт-Петербурга, мастер короткой психологической прозы. Герои её рассказов, живя в России, Америке, других странах, сталкиваются с необходимостью соотнесения и совмещения разных миров, но главное для автора - показать их отношения, порой осложнённые проблемой конфликта поколений, а также проследить традиционную для современной прозы линию "поисков себя". В оригинальных сюжетах Ольга Гренец предлагает читателю увлекательный калейдоскоп эпизодов повседневной жизни людей из разных слоев общества.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Топ-топ хлоп-хлоп Топ-топ хлоп-хлоп 235 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Товары для плавания FIFA FIFA «Хлоп-палки» 2 шт. 60х10 см Товары для плавания FIFA FIFA «Хлоп-палки» 2 шт. 60х10 см 69 р. korablik.ru В магазин >>
Топ-топ, хлоп-хлоп. Народные потешки (книжка-игрушка) Топ-топ, хлоп-хлоп. Народные потешки (книжка-игрушка) 158 р. ozon.ru В магазин >>
Корм для рыб TETRA Guppy для гуппи,пецилий,меченосцев и живород.пицилиевых,в хлоп. 12г(пакетик) Корм для рыб TETRA Guppy для гуппи,пецилий,меченосцев и живород.пицилиевых,в хлоп. 12г(пакетик) 75 р. bethowen.ru В магазин >>
Герберт Джордж Уэллс Лучшие рассказы Герберт Джордж Уэллс Лучшие рассказы 189 р. litres.ru В магазин >>
Отсутствует Лиса и журавль Отсутствует Лиса и журавль 4.99 р. litres.ru В магазин >>
Запарина Л. Последняя заутреня Непридуманные рассказы письма из Пюхтицы двенадцать дней в Пюхттце страна Куремяэ воспоминания Запарина Л. Последняя заутреня Непридуманные рассказы письма из Пюхтицы двенадцать дней в Пюхттце страна Куремяэ воспоминания 260 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Журнальный зал: Знамя, 2017 №9 - Ольга Аникина

Счастьеведение Ольга Гренец. Хлоп-страна. Перевод с английского О. Логош, А. Нитченко, М. Платовой, А. Степанова

Ольга Гренец . Хлоп-страна. Рассказы. Перевод с английского О. Логош , А. Нитченко , М. Платовой, А. Степанова. — М.: Время («Время читать»), 2017.

«Как можно жить на пересечении двух хайвеев? Не очень понятно». Ольга Гренец волей или неволей многократно повторяет этот вопрос, может быть, не столь прямолинейно, как в рассказе «Новогодняя традиция», но все-таки читателю это заметно. Русскому читателю, тому, который в России.

Феномен эмигрантской прозы, ее обособленное положение в русской литературе — явление постсоветское и очень характерное для нашей культуры. «Поэтом можешь ты не быть» надолго и крепко укоренилось в нашем сознании; и, если зарубежные авторы, куда бы они ни уезжали в течение своей жизни, остаются гражданами своей страны (Джойс — ирландец, Хемингуэй — американец, и ни к какой «американской эмигрантской прозе» их не причисляют), то в русской литературе авторы, какой-то период своей жизни жившие и работавшие за границей, неизменно называются «русскими писателями-эмигрантами первой, второй… пятой волны», поэтами «Парижской ноты» и т.д., и этот факт воспринимается нами как нечто само собой разумеющееся. То есть, если в биографии писателя был факт долгой постоянной жизни за границей, его произведения чаще всего рассматриваются через особую призму, грани которой — вечная память о некоем «отступничестве», а порой — и прямые высказывания о предательстве. В век глобализма, пожалуй, такой подход — наша коренная черта.

Женская эмигрантская проза, повествующая о жизни уехавших, — это явление, по-особому высвечивающее проблему «оставленной страны», начатую Буниным и Куприным. Именно современная женская проза — а женщины, согласно бытующему мнению, существа более прагматичные, приземленные, тяготеющие к мелочам — оказалась источником, дающим нам бесслезную, выпуклую, отчетливую и честную картину, описывающую жизнь русских общин за границей. Классику жанра можно проследить от Надежды Тэффи и до Дины Рубиной , чьи первые романы о жизни израильских репатриантов («Вот идет Мессия», «Последний кабан из лесов Понтеведра »), изданные в России в конце девяностых — начале двухтысячных, пожалуй, были одними из самых ярких рассказов о тех, кто уехал. Немногим позже, в 2002 году, вышла «Бедная девушка» Юлии Беломлинской — книга уже не об Израиле, а об Америке, той самой стране, о которой пела незабвенная рок-группа, «где я не буду никогда». Именно в тяготении к мелочам, в откровенности и горькой иронии «бедных девушек» (а женщина, попавшая в условия бездомья , оторванности от родных стен, в любых финансовых условиях становится «бедной»), мы прослеживаем постепенные изменения в сознании и мышлении русского человека, уже не считающего себя русским: и начинаются они с экзистенциального вопроса « Ке фер ? Фер -то ке ?», а заканчиваются простым: «Послушай меня, дурак стоеросовый, что ты забыл в Москве?».

В разной интонации этих вопросов, в разной их наполненности — и содержится смысл того неясного чувства неузнавания при чтении книги Ольги Гренец «Хлоп-страна», перенаселенной женскими образами, до боли, до оскомины напоминающими друг друга: по сути, Ольга Гренец рисует только одну героиню, и в какой-то мере эта лирическая героиня — она сама, автор книги, русская эмигрантка, большая часть жизни которой прошла в Америке, в последние годы двадцатого века и первые два десятилетия нового тысячелетия. Эта героиня — женщина самостоятельная, чаще всего одинокая, несмотря на семейное положение. Ее основные черты: креативность, свободолюбие, отрицание семейных ценностей, вернее, отсутствие нужды в близком человеке, в частности, в мужчине. Чаще эта женщина путешествует в одиночку («Прощай, Крым», «Иди, Ада, не останавливайся», «Три потери»), самостоятельно бросает или отталкивает мужчину («Хлоп-страна», «Канареечный цвет», «Любовь и волосы», «Стеклянный дом»), она живет одна («Сказочный улов», «Самоубийство Херен Мор», «Стеклянный дом», «Журналистская карьера»), или замужем и несчастна («Куда течет море»). Счастливые пары тоже встречаются в книге, но это — единичные случаи, и противопоставлены они все тем же одиноким женщинам (рассказ «За дверью», где родители Ани, девушки, которая заперлась со своим бойфрендом, худо-бедно ладят, чего не скажешь о том, что происходит вне их маленького мирка). Что характерно, до безликости самодостаточным женщинам противопоставлены мужчины слабые («Канареечный цвет»), неудачники («Стратегия выхода»), инфантильные («Новогодняя традиция»), грубые и неприятные типы («Прощай, Крым», «Как опознать русского шпиона»), а уж если попадается герой более-менее цельный, воспитанный и обладающий каким-никаким мужским характером, то, без сомнений, главная героиня его обязательно кинет или бросит («Любовь и волосы», «Паскаль»). Женские героини Ольги Гренец — девушки холодные, никогда не позволяющие себе страдать и плакать в трудной ситуации; они всегда «держат лицо», и поэтому читателю поначалу кажется, что эти героини — неоткровенны, искусственны. Но к концу книги все-таки мы убеждаемся, что — нет, перед нами действительно весьма точный портрет современной американки; просто русскому читателю такой образ пока плоховато знаком и не близок. И поэтому для нас, заглядывающих в ее мир отсюда, из России, эта девушка становится «бедной», и ее действительно хочется пожалеть, хотя она в этом и не нуждается.

Будет ошибкой сказать, что традиционные женские образы никак не отражены в книге. Они отражены: например, в рассказе «Куда течет море» есть мама девочки, которая на ночь напивается в стельку по какой-то причине, о которой читатель может только догадываться, а утром просыпается и блюет прямо на одеяло дочери. Есть героиня рассказа «Любовь и волосы», которая влюблена в девушку по имени Хана, и это чувство, не высказанное никак, пожалуй, и является единственной искренностью в ее запутанной актерской жизни. Наконец, есть девушка по имени Вера, героиня второго плана в рассказе «Хлоп-страна». Она — этакая «корова», которая живет простыми радостями, она умеет дружить и любить, но почему-то автор и читатель не испытывают приязни к безликой, в два горла поглощающей пищу Вере, когда ей противопоставлена другая героиня, Травка. Травка, по авторской иронии, напоминает нам о герое советской детской книги, однако она не имеет с чудесным розановским мальчиком ничего общего. Травка Ольги Гренец — искусственно сформированная американка с русским прошлым, отстраненная от мужа, от друзей, зацикленная на собственной карьере и планирующая предательство.

В одной из своих лекций Дмитрий Быков удачно сравнивал ключевые женские образы русской и американской литературы двадцатого века. По Быкову выходило, что, подобно пастернаковской Ларе и Аксинье Шолохова как двум бесспорным метафорам, олицетворяющим Россию (третьей была Лолита Набокова), в американской литературе нашелся отлично прорисованный аналог метафоры «женщина-Америка», и этим образом была Скарлетт О’Хара. Вот эта рафинированная Скарлетт , только с более глубоко усеченной чувствительностью, выглядывает из каждой героини Ольги Гренец . Само собой, русскому читателю с ней неуютно.

Тема эмиграции (и возвращения или невозвращения) — очень вкусная российская и, в частности, петербургская тема. «Бедная девушка» Юлия Беломлинская писала в нью-йоркской части своего повествования: «Вот моя работа — маленькая студия на углу 8-й и 30-й, американская девушка-хозяйка, мы с Иркой и четверо грузин, сбежавших от гражданской войны, — брат и сестра, и еще брат, и сестра — все из тбилисской Академии художеств. <…> Мы с Иркой говорим по-прежнему только о любви и о книжках, а книжки мы себе выписываем по почте (как положено провинциальным барышням из старинной России, из той предыдущей Дореволюции ), выписываем на двоих и по очереди читаем. КАК БУДТО мы дома — на Петроградской. Я — на Ораниенбаумской , а она за углом, на Гатчинской». Если Бедная Девушка Беломлинской все еще живет Россией, то Травка Ольги Гренец уже давно от нее отпочковалась, и то, что происходит на родине, ее интересует все меньше и меньше. В первой части книги, где автор еще дает какую-то связь между новой и старой родиной, изредка встречаются рассказы, в которых сквозит «среднерусская тоска». Например, в рассказе «Сливки и сахар», исподволь, между строк, дана картина гремящей где-то войны, совершенно не стыкующейся с описанием мелких мещанских привычек посетителей аэропорта. Это, пожалуй, один из самых удачных рассказов Ольги, построенных на эллипсисе, на недосказанности.

Очень значимым для книги является также рассказ «Любить перемены», о сложностях перевода и особенностях языка, впечатанного в сознание поколения.

« Love changes everything »… Неужели она не видит, что « love » — это подлежащее, а « changes » — сказуемое? В ее версии любовь — это команда, приказ: «Любите все перемены!».

Здесь не только заложено подсознательное отношение героини к России как к «стране приказов», намек на оставленную за спиной несвободу, с которой у подростка обычно ассоциируется родительская власть. Здесь автор четко дает нам понять, что «порвалась дней связующая нить», и вряд ли оставшиеся в России «отцы» и уехавшие «дети» смогут хоть когда-нибудь понять друг друга. Здесь важно наконец раскрыть еще одну тайну: книга «Хлоп-страна» — переводная. То есть ее оригинал был написан автором по-английски, и для русского издания была подключена команда переводчиков. Один текст в книге, правда, Ольга Гренец написала по-русски, это рассказ «Куда течет море», давший название всей первой части. Он довольно сильно отличается от других рассказов своими стилистическими особенностями, искусственностью диалогов и тяжеловесностью языка. Однако именно он дает нам наиболее остро почувствовать бифокальность авторского взгляда, не только авторскую двуязычность, но и принадлежность одновременно двум культурам; а это-то и составляет основу читательского интереса.

Еще одна маленькая ремарка, немного забавная: героев Ольги Гренец , особенно в «русской» части книги, поголовно всех мутит — или после выпивки, или просто так. Они захлебываются в собственной рвоте, будь то мать семейства или отец, добавляющий в гоголь-моголь пару ложек виски, или девушка, попавшая в руки насильника, или джазовая певица в салоне самолета. Никто из них не умеет пить, никто не переваривает окружающую их реальность, все отравлены. Но, тем не менее, достаточно сильны, чтобы подняться над бурлящей спущенной в сортире водой, прополоскать рот, и, приведя себя в порядок, выйти к людям с невозмутимым лицом. И ожидать свое счастье. «Для Веры, как решила Травка, ожидание счастья было подобно счастью, и причем наивысшему. «Возможно, так оно и есть, — думала Травка. — Возможно, она права».

Источник:

magazines.russ.ru

Зинзивер - № 6 (98), 2017

ЗИНЗИВЕР № 6 (98), 2017

Рассказы эти, предельно живые, вылетают из улья, как пчелы.

И летят, куда хотят.

И собирают мед больших смыслов с цветов большой — глазом не охватить — одновременно и подвластной, и неподвластной анализу человека жизни.

Давно в русской литературе не было такого избытка силы жизни в простой с виду, прозрачной и естественно льющейся прозе.

Видно, что автор прожил, пережил, перевидал много. Понятно, что впечатления накладывались на желание записать, зафиксировать, создать, воссоздать красоту и уродство, прощание и прощение, любовь и ненависть, непонимание и всепонимающую нежность.

И это желание объяснимо; оно есть признак подлинного художника.

Жанр рассказа — наиболее трудный в литературе, так считается издавна. Ведь в рассказе, на маленькой «площади», надо сконцентрировать материал целой жизни и проследить яркий след судьбы, увидеть ее смыслы, ее ошибки и победы.

Ольга Гренец дает читателю возможность насладиться многообразием не только судеб, но и географическим их «разбросом»: вот она Россия, вот Питер, вот Рига, а вот уже Ирландия, Дублин, а вот США. «Мама приезжает в Америку почти ежегодно в течение двух десятилетий. Ее уже ничем не удивить, но она не может сдержать неприязнь к тому, что видит. Ну почему в самой богатой стране мира люди так мелочны?» Вот дешевый бар на Манхэттене, а вот нежданный сюрприз: посылка с австралийским популярным продуктом, которая пришла из Норвегии.

Это портрет Земли, и Земля предстает перед нами чередою своих насельников, хором самых разных людей — и видно, как автор людей любит, как вживается в их судьбы, перевоплощается в героев; как сопоставляет, незримо сочетает свою жизнь с их жизнями.

Мир играет с писателем в свою игру, мир слишком велик и прекрасен, прост и сложен, чтобы автора не одолевало искушение его весь, в полном объеме, запечатлеть. Так, как это писателю дано, как это ему врождено.

Ольге Гренец врождено необычайное внимание к целой плеяде «мелочей жизни», к жизненным бесценным подробностям, которые «на выходе» складываются в цельную и убедительную картину рассказа. Эти рассказы небольших объемов, успешно выдерживающие верно взятый тон стилистического немногословия, благородной скупости и тончайшей выверенности эпитетов и описаний, притягивают чисто женской грацией и по-мужски упругой ритмикой:

В комнате было жарко; машинально, плохо соображая, что делаю, я вдруг стала расстегивать верхнюю пуговицу своей белой форменной блузки: К. замер с поднятой вилкой, его взгляд буквально приклеился к моей руке.

— Так ничего особенного и не было. Его в больнице при рождении сильно повредили, врач щипцами тащил.

Я предупредила дежурного педиатра: есть подозрение на домашнее насилие. Была ли я неправа?

Педиатр так не думала. Она велела сделать рентгенограмму черепа и на всякий случай грудной клетки. Выяснилось, что у младенца двусторонние теменные трещины и повреждения ребер. Сделали компьютерную томографию, и теменные трещины подтвердились.

Рассказы эти, целиком и полностью художественные, выстроены на фундаменте подлинности, правды. Этот симбиоз, ансамбль истинности и художества — почти идеальная модель современного текста.

Рассказы почти документальны — и режиссерски закомпонованы; почти фотографичны (до запечатления мельчайших штрихов) и в то же время порой мифологичны и даже символичны. Пожалуй, это впечатление можно обозначить названием одного из рассказов Гренец: «Главное — подлинность».

Клятве, безмолвно данной подлинности, правде, истине, в своем творчестве писательница остается верна — и это залог долгой жизни книги.

Источник:

www.zinziver.ru

Ольга Гренец Хлоп-страна скачать книгу fb2 txt бесплатно, читать текст онлайн, отзывы

Хлоп-страна

Здравствуй, дорогой незнакомец. Книга "Хлоп-страна" Гренец Ольга не оставит тебя равнодушным, не вызовет желания заглянуть в эпилог. В ходе истории наблюдается заметное внутреннее изменение главного героя, от импульсивности и эмоциональности в сторону взвешенности и рассудительности. С первых строк обращают на себя внимание зрительные образы, они во многом отчетливы, красочны и графичны. При помощи ускользающих намеков, предположений, неоконченных фраз, чувствуется стремление подвести читателя к финалу, чтобы он был естественным, желанным. Один из немногих примеров того, как умело подобранное место украшает, дополняет и насыщает цветами и красками все произведение. Обильное количество метафор, которые повсеместно использованы в тексте, сделали сюжет живым и сочным. С невероятным волнением воспринимается написанное! – Каждый шаг, каждый нюанс подсказан, но при этом удивляет. По мере приближения к исходу, важным становится более великое и красивое, ловко спрятанное, нежели то, что казалось на первый взгляд. С помощью намеков, малозначимых деталей постепенно вырастает главное целое, убеждая читателя в реальности прочитанного. Замечательно то, что параллельно с сюжетом встречаются ноты сатиры, которые сгущают изображение порой даже до нелепости, и доводят образ до крайности. Написано настолько увлекательно и живо, что все картины и протагонисты запоминаются на долго и даже спустя довольно долгое время, моментально вспоминаются. "Хлоп-страна" Гренец Ольга читать бесплатно онлайн невозможно без переживания чувства любви, признательности и благодарности.

Добавить отзыв о книге "Хлоп-страна"

Источник:

readli.net

Хлоп-страна. Рассказы

Хлоп-страна. Рассказы

«Хлоп-страна», пришедшая к нам буквально из будущего (на первой странице книги рядом с названием издательства указан 2017 год), — это сборник рассказов давно эмигрировавшей в Америку Ольги Гренец. Книга состоит из двух частей: «Куда течёт море», где главные герои — русские, и «Счастьеведение», где все, или практически все, — американцы.

Герои «Куда течёт море» живут в мире несоответствий: ребенок не уважает новую жену своего отца; одноклассник из бывшей, родной школы почему-то вдруг становится совсем чужим; а зеленый луч на вершине Ай-Петри, который раз и навсегда делает человека счастливым, приносит героине только двух невменяемых попутчиков, встреча с которыми с самого начала не сулит ничего хорошего. Но герои не унывают: за каждым прожитым днем приходит день новый и даже если конечный пункт еще неизвестен, они оставляют прошлое в прошлом и продолжают идти туда, где точно будет лучше.

Как американизировать русский менталитет и русифицировать американский быт — другой вопрос, который пытаются решить практически все герои первой части. С последним, впрочем, проблем немного: гоголь-моголь можно взбить и в Нью-Йорке, а розетки с халвой достать из шкафа в Сан-Франциско. C менталитетом немного труднее. Да и как смириться отцу с тем, что никто из его двоих сыновей не хочет идти по его стопам, или как перестать волноваться родителям, если их дочь в буквальном и переносном смыслах закрывает от них все двери.

Похожие проблемы решают герои и другой, американской части: так, извечный вопрос отцов и детей актуален и здесь. И хотя несоответствий между ожиданиями и реальностью становится меньше, жить проще от этого не становится. Проблемы первого мира они, как смешно бы это не звучало, и в Африке проблемы. Впрочем, герои второй части намного решительнее «наших» и не перекладывают ни на кого ответственность за то, что с ними происходит. Они сами выбирают, кем быть, кого любить и даже когда умереть.

Гренец не первая, кто говорит об этом различии между нами и ими. Она не первая и в изображении той нашей действительности, за которую бывает стыдно. Хотя, на мой взгляд, с последним Гренец немного сгустила краски: слишком много жертв (людей, которым присуще поведение жертвы, не жертв чьих-либо действий), человеческих слабостей и обычной базарной грязи в первой части. Трудно не задаться вопросом: неужели это и есть та загадочная русская душа, которую так трудно описать иностранцам, — в алкогольном дурмане и со слезами жалости к себе? Или, быть может, это просто ее самый верхний слой, за который копнуть не так уж и просто?

В любом случае, Гренец удается создать невероятно точные зарисовки из повседневной жизни обычных людей, в которых многие смогут найти себя. Проблемы героев ее историй еще не избиты и пересужены — и просто не могут нас не волновать. Андрей Аствацатуров в аннотации к книге говорит, что Гренец в своих произведениях объединяет традиции американской и русской новеллистики. Я же на протяжении всей книги не раз ловила себя на мысли, что читаю американского автора: наполненность и одновременно статичность рассказов — это то, за что многие любят короткую прозу Сэлинджера или Хемингуэя.

Источник:

www.labirint.ru

Читать бесплатно книгу Хлоп-страна, Ольга Гренец

Хлоп-страна Куда течёт море Стратегия выхода (Пер. А. Степанова)

Когда-то Степан многого ожидал от своих сыновей: в детстве оба подавали большие надежды. Первый родился, ещё когда Степан был простым московским инженером и получал 120 рублей в месяц, второй – когда его отец основал фирму по разработке программного обеспечения и сколотил состояние. Видит бог, Степан всегда делал всё для семьи, но добрые дела не проходят безнаказанно, и вот пришло время расплаты. Нет, вы только посмотрите, что они с ним сделали: он же ходячая развалина, и волосы в шестьдесят лет совершенно седые!

Ворочаясь на кровати в спальне – одной из двенадцати спален в его доме в Кэтскилле, – Степан никак не может уснуть. Просыпается в предрассветной тьме, выбирается из кровати и, нашарив тапочки, шлёпает через гостиную в музыкальную комнату, оборудованную усилителями, по качеству не хуже тех, что используют в профессиональных студиях звукозаписи. Включает запись «Кронос-квартета». Музыкальная система так хороша, что Степан слышит малейшее касание смычка о струны и чувствует, как каждое вибрато отдаётся у него где-то в основании шеи. Сложные ритмы и переливающиеся мотивы джаза когда-то заставляли его засыпать глубоким сном за считаные минуты, а теперь он только сидит в холодном кожаном кресле и дрожит.

В кошмаре, от которого он проснулся, старший сын Гоша просил милостыню на улице. Степан протянул ему деньги, но от отца сын отвернулся и милостыню не принял. Гошино лицо было грустным, и как Степан ни пытался его развеселить, какие бы истории ни рассказывал, сын смотрел на него тускло и безразлично, словно столетний старик.

В десять утра Степану надо быть в Нью-Йорке, чтобы завершить сделку по продаже своего компьютерного бизнеса. Всё уже на мази, остались чистые формальности. Долголетие бизнеса зависит от притока свежей крови, от новых идей, а Степан слишком устал, что и немудрено: он немало успел за свою жизнь. Передача прав собственности изрядно увеличит его благосостояние, но зачем ему деньги, если старший сын от них отказывается, а младшему в денежных делах совершенно нельзя доверять? И что будет делать он сам?

Нет, снова уснуть не удастся. В животе какая-то тяжесть. Степан выключает музыку и спускается вниз на кухню, чтобы налить себе молока. Высокий холестерин вызывает высокое кровяное давление – а там недалеко и до очередного путешествия в больницу с сердечным приступом. Только всему на свете, даже ограничениям в питании, должна быть мера. Он теперь один в огромном доме, и молоко – единственный надёжный способ успокоить нервы.

Так, поставить стакан на одну минуту в микроволновку, потом добавить две чайные ложки мёда, яйцо и кусок маргарина. Настоящий московский гоголь-моголь делают с маслом, но в этом пункте Степан идёт на компромисс. Добавить ещё немного виски: врачи не всё на свете знают. На днях он получил документы о разводе с третьей, американской, женой, и там ясно сказано, что квартира на Манхэттене отныне принадлежит ей.

Причиной дурного сна, должно быть, стал разговор с Гошей накануне вечером. Старший сын не желает приезжать в Кэтскилл, так хотя бы регулярно звонит отцу по телефону. А вот Максимилиана, который младше Гоши на шесть лет, можно отследить разве что по транзакциям, которые он совершает с банковского счёта отца. Иногда Гоше удаётся что-то узнать от общих друзей.

Гоша звонил, чтобы рассказать последние новости о брате.

– Говорят, Макс в Москве, – объявил он. – Собирается открыть в отечестве сеть бирманских ресторанов.

Благодаря веб-камере, хоть и паршивой, которой пользуется Гоша, Степану виден обтрёпанный воротник рубашки и объёмистый, бесформенный свитер, в который одет сын. Гоша – Георгий Степанович, или Джордж, как он хочет, чтобы родной отец его называл, имеет целые три учёные степени, включая докторскую по философии в Колумбийском университете, а получает зарплату чуть выше прожиточного минимума, работая в каком-то посредственном учебном заведении на Манхэттене.

– А что, у Макса может что-то получиться из этой безумной идеи, – говорит Гоша. – Хотя я слабо представляю, как именно. Русские терпеть не могут острой пищи. Не хочу тебя пугать, папа, но похоже, что он снова балуется кокаином.

– Джордж, скажи, пожалуйста, велики ли шансы стать полноценным профессором, если ты одеваешься, как вокзальный бомж? – чуть не выкрикивает Степан, глядя на монитор компьютера.

Гоша в ответ и бровью не ведёт, молчит. У него есть противная привычка: звонить отцу и заставлять того вести разговор. Если бы Степан ничего не говорил, молчание длилось бы часами.

– Если ты любишь свитера, я готов купить тебе парочку новых, – продолжает Степан. – У тебя представление о моде, как у алкаша брежневских времён. Ты ведь молодой человек и в средствах не ограничен. Хватит валять дурака!

Гоша снимает очки и рукавом протирает толстые стёкла. Он смотрит на Степана с монитора, но это не значит, что обратная связь работает. Вполне возможно, что за чёрным глазком веб-камеры Гоша ничего не видит, не видит боль, которую причиняет отцу.

– Брат твой сбился с пути, – говорит Степан компьютеру, – как ему помочь, я не знаю. В Москве никто ничего не производит, все только потребляют. Руки у них атрофировались, а парни с мозгами давным-давно умотали из страны. Всё, что умеет новое поколение, – это продавать и покупать. Бирманские рестораны? Почему бы и нет? Эти люди станут есть горячие угли, если это покажется им престижным.

Лицо Гоши на экране компьютера выглядит расплывчатым и грустным. Он снова надевает очки.

– Папа, а что ты собираешься делать после того, как продашь фирму?

– Разве я тебе не рассказывал? Русские предложили мне полетать на «Союзе». Билет со скидкой, всего двадцать миллионов долларов, я смогу провести два дня на МКС.

Степану живо вспоминается этот сухой, сардонический смех сына – кульминация вчерашнего разговора. Непонятно, почему в ночном кошмаре сын явился таким скучным, лишённым чувства юмора человеком.

– Нет, ты только представь, как меня, в возрасте шестидесяти лет, с больной печенью и всем прочим, запускают к звёздам, – говорил Степан в телефон. – Неужели у них совсем не осталось денег на космическую программу? Ну ничего, в мире хватает богатых придурков, которые не реализовали свои детские фантазии.

Силы уже не те, нет драйва. В старые добрые времена от шуток Степана сгибался пополам даже полковник КГБ. Ум работал тогда куда быстрее, а печень была отменного красного цвета. Гоша молчит.

– Пообедаем завтра вместе, папа? – наконец спрашивает он. – В честь твоей сделки.

– Отлично. Я угощаю. И не вздумай со мной спорить!

Приближается утро, а вместе с ним и назначенная на десять встреча на Манхэттене, однако гоголь-моголь никак не оказывает своего обычного успокаивающего воздействия. Немного молока пролилось на пол. Степан отправляется за шваброй. Когда он нагибается, кровь приливает к голове, в животе раздаётся урчание.

Во сне Гоша просил милостыню на грязной улице, засаженной акациями. Это была улица в Калинине, где Степан вырос. В семнадцать лет он отправился в столицу и с тех пор в родные края заезжал крайне редко. Всё ещё говорит «Калинин», хотя городу во времена перестройки одному из первых вернули старое название – Тверь. Гоша родился в Москве, а в Калинине никогда не бывал; непонятно, с чего бы это ему просить милостыню на улице из отцовского детства.

Степан вытирает лужицу молока и тут же замечает на плитках пола пятна и царапины. Бригада уборщиков приходит в дом раз в неделю, они обязательно пылесосят и моют полы. Их наняла американская жена Степана, но сам он их работой не доволен. Если внимательней присмотреться к тёмным углам и заглянуть под мебель, всегда обнаружишь пыль. Уже не в первый раз Степан сам набирает в ведро воды, встаёт на колени и, как учила мама, отдраивает пол до настоящей чистоты. Ни на кого нельзя положиться, даже в самых простых домашних делах, никто не выполняет свою работу безупречно. А ведь чистота – залог успеха, любила повторять мама. В Калинине делали уборку чуть ли не ежедневно. Мама преподавала в школе математику, но грязной работы по дому не чуралась. Мела полы каждый вечер, мыла их два раза в неделю. Любила приносить в дом незабудки и одуванчики, чтобы пахло свежестью.

Его родителям при жизни ни разу – ни разу! – не пришлось стыдиться сына. Жизнь в столичном общежитии, в одной комнате, где Степану и его первой жене приходилось ходить на цыпочках, чтобы не разбудить Гошку, и где всегда стоял запах кислого хлеба, – была трудной, но за трудности судьба расплатилась сторицей. Отец Степана получал журнал «Популярная механика», и когда там напечатали статью о новых «персональных» компьютерах, появившихся в организованном Степаном кружке при заводе, старик прислал телеграмму: «Дело хорошее. Успеха!». Теперь оба сына Степана старше, чем он был тогда, но ни один из них и думать не думает ни о женитьбе, ни о детях.

На кухонном полу не осталось ни пятнышка, и Степан перебирается с ведром в огромную и опустевшую гостиную. После того как американская жена съехала, Степан избавился от ненужной мебели, ковров, и ненавистной ему хрустальной люстры. Теперь гостиная напоминает галерею современного искусства. Картины на стенах смотрят друг на друга издали, разделённые пространством тёмного паркета. Потолок очень высокий, он пропускает массу света через застеклённую наклонную крышу, но сейчас небо ещё тёмное и в комнате, освещённой только подсветкой картин, блуждают тени. Трудно разглядеть, есть ли на полу пятна, но Степан всё-таки решает его помыть.

Какое счастье, что родители не могут следить за ним оттуда, где они теперь находятся. Нет, конечно, Степан неплохо устроился в жизни, но зачем всё это, если дети ничего из его достижений не ценят? Максимилиан ни разу не помог ему в делах, только тратит его деньги. Гоша получил первую учёную степень в области компьютерных технологий и сделал свою первую видеоигру в те времена, когда отец ещё занимался бухгалтерскими программами для русского рынка. Приводил друзей из колледжа поиграть и поделиться идеями. Как было бы здорово, если бы Гоша позвонил прямо сейчас и сказал: «Папа, хочу тебе помочь. Давай поработаем вместе, хочу научиться управлять успешной международной компанией. Я с этим справлюсь, папа, если поможешь».

Мыть полы куда полезнее, чем часами семенить по бегущей дорожке. Уборщики используют специальное средство, чтобы сохранить полировку, но эффект от этого нулевой. Степан считает: лучшее средство – хорошая швабра и ведро воды. Этому его обучили родители, и этому он пытался научить своих детей.

– Хочешь жить праведно, раздай своё достояние бедным, – говорила их мать, первая жена Степана.

Когда он заключил первый контракт с американцами и начали поступать средства, она вдруг воспылала любовью к церкви и принялась твердить Степану, что деньги губят душу. Потом подружилась с батюшкой, который научил её, что единственный путь к спасению – это постоянные и немалые пожертвования в пользу церкви. Степан тогда смеялся ей в лицо. Гоша, маленький гений, который выучил таблицу умножения в три года и написал первую программу в шесть лет, нуждался в настоящем, мирового уровня образовании, не говоря уж о втором ребёнке, который должен был вот-вот родиться. Если она хочет отмолить его грехи, милости просим, но все заработанные деньги были нужны ему для детей. Степан так и не смог уверовать, хотя нередко говорил об этом со своим другом, бывшим полковником КГБ, который на пенсии становился всё религиознее. Нет, думал Степан, если бы Бог существовал, люди не чувствовали бы себя такими одинокими.

Он помыл уже четверть гостиной, как вдруг зазвонил телефон. Не мобильный, стационарный, – он почти никогда не звонит, и его звук жутковато отдаётся ночным эхом по всему дому. Степан перешагивает через ведро с водой и берёт в коридоре трубку. Чтобы было удобнее, садится на пол. От мебели в коридоре он тоже избавился. Развод – отличный повод сменить обстановку.

– Ты знаешь, который сейчас час? – спрашивает он у младшего сына.

И Гоша, и Макс разговаривают с ним по-английски, как чужие.

– Джордж сказал мне, что ты решил всё продать, – говорит Макс. В трубке что-то трещит и шуршит, и от этого сильнее чувствуется расстояние между говорящими. – Папа, прошу тебя, не надо этого делать. Чем ты будешь заниматься, если отойдёшь от дел?

– Всё решено, – твёрдо отвечает Степан. Его подташнивает, и ладонь руки, держащей трубку, становится липкой. – И не рассчитывай на эти деньги! Я всё потрачу на прогулку в космос!

– Послушай, ну не надо. Это всё оттого, что тебя бросила жена. Но разве это повод поднимать белый флаг, а?

Степан слышит, как на том конце провода воет сирена скорой помощи, до него доносится уличный шум большого города. Ему бы тоже жить сейчас в большом городе. Он там всегда хорошо спал, и шум, производимый другими людьми, ему не мешал. Нигде Степану так хорошо не спалось, как в московском общежитии, где он жил с молодой женой и новорождённым Гошкой.

– Послушай, встретишься в Москве с матерью, передай от меня привет, – говорит он Максу. – Если ей нужны деньги на церковь, пусть мне позвонит.

– Джордж сильно озабочен твоим здоровьем, папа, – повторяет Макс. – Ты соблюдаешь диету, принимаешь витамины? Помни, пожалуйста, что доктора запретили тебе мясные и молочные продукты.

Степан вздыхает. Разговаривать с сыновьями – всё равно, что кричать в лесу: только эхо и отвечает. Они не слышат, что он хочет сказать.

– Послушай меня, дурак стоеросовый, что ты забыл в Москве? – спрашивает Степан. – Возвращайся домой. Можешь открыть тут сколько хочешь ресторанов! И когда ты, наконец, женишься?

– Папа, я сейчас не могу разговаривать. Опаздываю на встречу… – Макс прерывается, чтобы откашляться.

Степан слышит автомобильный гудок, потом ещё один. Кажется, разговор окончен, и Макс просто забыл положить трубку. Ан нет:

– Папа! – голос Макса звучит тише, чем обычно. Похоже, ему надо сказать что-то важное.

Сердце Степана ёкает, а потом начинает биться быстрее.

– Что, Макс? Что ты хочешь сказать?

– Папа, я ещё побуду немного в Москве. Здесь действительно много чего происходит. – И продолжает, чуть-чуть запнувшись: – Мне надо бы ещё денег… Побольше. Ну в общем… гораздо больше.

– Понятно. Стало быть, всё по-прежнему.

Степан вешает трубку и заставляет себя подняться с пола. Чувствует, как дурнота подступает к горлу, и чуть ли не бегом направляется в ванную. Он едва успевает: желудок сжимается, и его рвёт гоголь-моголем. Немного погодя Степан, держась за стенку ванной, поднимается и выглядывает в окошко над унитазом. Начинает светать, он различает силуэт дуба, растущего в десятке метров от дома. В ушах стоит тихий звон, напоминающий какофонию «Кронос-квартета». Кажется, сегодня лучше не ехать на Манхэттен подписывать бумаги. Ещё один приступ рвоты – и он избавляется от остатков вчерашнего ужина. Степан с удовлетворением отмечает, что сумел сдержаться и не испортил ничего в только что вымытых местах – ни в коридоре, ни в гостиной. Он осматривает пол в ванной и подбирает два тёмных волоска, прилипших к раковине. Нет, всё-таки ни за какие деньги не заставишь чужих людей навести в доме полный порядок.

Сказочный улов (Пер. О. Логош)

Как-то раз чищу я картошку на ужин, и тут звонок в дверь. Я вздрогнула: никаких гостей я не ждала, от неожиданности даже нож выронила в ведро с отходами. Засуетилась и ведро перевернула. Пока восстанавливала порядок и споласкивала руки, звонок повторился – незваный гость упорствовал.

Пошла открывать: за дверью стоит женщина средних лет, платиновая блондинка с приятными, удивительно правильными чертами лица и бледно-голубыми глазами, одетая в серый брючный костюм.

– Прошу прощения, что беспокою в субботу, – говорит. – Чтобы не задерживать вас, спрошу прямо: не можете ли вы внести пожертвование?

Я собралась было сказать: «Извините, нет», как обычно отвечаю мормонам-миссионерам, и запнулась. Не сразу, но дошло, что со мной заговорили по-русски. Ничего удивительного, находись мы в Москве или в Самаре, но вообще-то мы в Сан-Франциско. Ясный, солнечный день. Сосед вон моет машину – помахал рукой, я помахала ему в ответ.

– Не хотите ли чаю? – спрашиваю я и чувствую, что вопрос на моём родном языке звучит неуклюже. Я уехала из России подростком и, пока не поступила в американский колледж, несколько лет жила в Хайфе. По-русски говорю раз в неделю с родителями, по телефону, со всеми остальными – на английском или иврите.

– С радостью, – отвечает женщина, – я весь день на ногах.

Вошла, разулась. Пока я распаковывала гостиничные тапочки, хранившиеся, теперь стало ясно, как раз для такого случая, стала оглядываться по сторонам.

– А у вас мило, – говорит, стоя у распахнутых дверей моей студии-спальни. На мольберте у меня стоял незаконченный пейзаж Ленинграда. Чем дольше я над ним работала, тем больше он, казалось, терял свои очертания. – Вы художница?

– Я занимаюсь исчислением страховых тарифов, – отвечаю, – а в свободное время пишу маслом.

– У вас, должно быть, талант, – говорит она. – У меня аж холодок пробежал при одном взгляде на… что бы это могло означать? Рыбак на крыше высотки?

– Это женщина, девочка. Она ловит луну в море слёз, затопивших её двор, – объясняю я. – Сюрреализм.

– Понятно, – отвечает. – Что ж, вода вышла замечательно, такая холодная на вид!

После моего объяснения интерес к картине она потеряла. Я повела её на кухню, налила в чайник воды из-под крана и поставила на плиту, накрыла стол: сыр достала, хлеб, масло из холодильника, отыскала в шкафу банку малинового варенья и полкоробки шоколадных конфет, купленных в русском магазине в Ричмонде.

Женщина взяла сырую картофелину, забытую на обеденном столе, и стала машинально её чистить.

– Да что вы, зачем! – удивилась я, отнимая у неё нож и картошку. – Я потом закончу. Хотите халвы? Кажется, у меня немного осталось после… – халва оставалась после недавней поездки в Израиль, но я вовремя спохватилась: женщина-то, наверное, явилась за пожертвованием для православной церкви, Израиль тут ни при чём.

Я с удовольствием разыгрывала русское гостеприимство, зачем же срывать представление, чего доброго втянешься в эту тягомотину с разговорами о религии, национальности. Сразу вспомнились «кухонные посиделки», как у родителей с друзьями бывало, скукота!

– Расскажите о вашей церкви, – попросила я, роясь в стенном шкафу в поисках халвы среди пакетиков с орехами и сухофруктами. – Вы ведь собираете пожертвования?

– Все деньги, которые нам дают, расходятся на культурные мероприятия для нашей общины, – с достоинством объясняет она. – У нас дневной детский сад, его ведут волонтёры. Читают детям «Руслана и Людмилу», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Айболита», «Мойдодыра», спектакли ставят. Добровольцы помогают пожилым людям, продукты носят, газеты, чтобы не чувствовали себя одинокими. У нас и библиотека, и компьютерный центр есть, базы данных со списками вакансий для новых иммигрантов, пособия по английскому. Наши расходы невелики, мы любой малости будем рады. А оставшиеся деньги, если они вообще остаются, идут на общий досуг. На старый Новый год даём обед, а в июне в день рождения Пушкина устраиваем праздник с чтением стихов и представлением.

– Вот где она! – извлекаю я халву из-за банки с огурцами. Упаковка вскрыта, но халва ещё свежая, полпачки осталось. Развернула, выложила на тарелку перед гостьей. Чайник закипел; я, точь-в-точь как бабушка, свежий чай в заварной чайник засыпала, кипяток влила и в полотенце завернула, чтобы заварилось покрепче.

Наконец чай готов, и я присаживаюсь к столу:

– К какой церкви вы принадлежите? К русской православной? Как вы меня нашли?

– Возможно, я оговорилась, – отвечает гостья, помешивая чай ложечкой. – У нас не церковь, а скорее общественная организация, культурный центр. Большинство наших старейших членов ещё во времена Советского Союза приехали, они неверующие.

– Так вы не связаны с православной церковью?

– Нет, и с синагогой тоже, хотя раньше, когда у нас не было помещения, некоторые наши встречи проходили в Еврейском центре.

– Где вы находитесь?

– Знаете католическую школу на Кафедральном холме? Недалеко оттуда, – женщина намазывает хлеб маслом и кладёт сверху кусок халвы. – Превосходный чай. Где вы его берёте?

– В русском магазине. А как же российское правительство? Вы связаны с консульством на Грин-стрит? Не они ли вас финансируют?

– Нет, нет! Конечно, нет, – в голосе женщины возмущение. – С ними ничего хорошего не выходит. Пару лет назад установили доску на Русском холме в память погибших русских моряков. Но это был наш проект, это мы спроектировали доску! А они сманили нашего архитектора, оплатили только доску, а нам – ни денег, ни чести! Нет, с этими разбойниками мы дела не имеем.

Я наблюдаю, как женщина поглощает бутерброд с халвой. Ест она жадно, но приятно смотреть, с каким изяществом она крошки из уголков рта подбирает. Я ещё не ужинала и, глядя, с каким наслаждением она ест, и сама ощущаю острый голод. Встала и, хотя это не очень-то вежливо, снова принялась чистить картошку.

При использовании книги "Хлоп-страна" автора Ольга Гренец активная ссылка вида: читать книгу Хлоп-страна обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Хлоп-страна. Рассказы в городе Саратов

В этом каталоге вы имеете возможность найти Хлоп-страна. Рассказы по доступной стоимости, сравнить цены, а также изучить прочие книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка товара производится в любой город России, например: Саратов, Новосибирск, Ростов-на-Дону.